Диана Ярина – Останься моей (страница 14)
Всюду — будто чужой.
Я пришел выпившим, и заявил, что хочу поговорить с Варей наедине.
Родители Вари собрались и сразу ушли: отец Вари напоследок задержался и хмыкнул:
— Ты уж постарайся быть убедительным.
Говнюк.
Жадный, зацикленный лишь на деньгах говнюк!
Время тянется медленно-медленно: за окном ночь расправила крылья, там — беспросветная темнота. Где-то в глубине дома слышится шорох, как будто его стены, все в этом доме живет своей, отдельной, жизнью.
Я пытаюсь подобрать слова, хоть какие-то, чтобы все объяснить, но в голове сплошной гул. Несколько раз ловлю себя на мысли, что просто хочу исчезнуть — встать, уйти, чтобы не чувствовать этот липкий стыд.
За то, как едва не сорвался.
По-скотски!
Не хотел, но поступил так грязно, что сейчас просто не знаю, как отмыться от всего этого.
Как заставить Варю забыть этот мерзкий поступок, на грани допустимого?
Протрезвел так резко, словно нюхнул нашатырь.
Вдруг – легкие шаги. Я замираю, сжимаю пальцами стакан с холодной водой.
В горле пересыхает. Осушаю его махом, но ощущение сухости лишь усиливается.
Меня насквозь прожигает стыдом.
Варя появляется на пороге.
Она застывает, как испуганный олененок. В глазах отражается желание уйти, убежать.
Она стоит в дверях, свет из коридора падает на лицо, делая его еще бледнее. Глаза огромные, как у затравленной кошки, и они смотрят сквозь меня.
Делает шаг в сторону.
— Варя, постой!
— Думала, ты ушел.
Голос — тихий, почти сорванный.
Сердце болезненно сжимается в груди — наверное, она и правда очень испугалась, а я, пьяный, сразу и не понял ее настоящих эмоций.
Думал, она просто цену себе набивает.
Может быть, плакала после.
Проклинала меня.
Может быть, и то, и другое.
— Нет. Я не ушел. Не смог.
Я пытаюсь улыбнуться, ничего не получается. Совсем.
Медленно протягиваю руку к соседнему стулу. Жест осторожный, медленный.
— Сядь, пожалуйста. Мы должны поговорить.
Варя медлит.
— Не бойся меня, Варь. Я не причиню тебе зла и не обижу больше, клянусь.
Мне хочется, чтобы она поняла: я не сбегу, не спрячусь от разговора. Что бы ни случилось.
Но она не двигается. Даже шага не делает вперед.
— Не о чем говорить, Владимир.
Отвечает спокойно, слишком спокойно — за этим спокойствием чувствуется лед и усталость.
Она делает шаг назад, собираясь уйти.
— Варя!
Всплеск эмоций в голосе. Я не хотел кричать, не хотел давить, но получается иначе. Моя рука повисает в воздухе.
Жена замирает, и тишина повисает между нами. Липкая, затяжная.
— Владимир. Ты сто лет меня так не называла. Почему не Вова?
— Помню, тебе не нравилось. Но я всегда считала, что Владимир — слишком официально.
— И ты упрямо называла меня так, как тебе нравится. И я полюбил это. Всем сердцем.
Она качает головой.
— Мне кажется, в нас не осталось любви. Только привычка.
— В НАС? В тебе — тоже?
Она задыхается:
— Это ты, а не я, переспал с другой. Это ты, а не я…
— Я виноват.
Моя вина разливается по телу тяжестью. Мне вдруг очень холодно.
— Но не в том, в чем ты меня обвиняешь. Не спал я с ней. Не спал, понимаешь?
Голос мой глухой, как будто доносится издалека.
Варя медленно разворачивается, обратно к свету. В ее взгляде столько недоверия, столько боли, что я еле выдерживаю.
Я вдруг четко увидел ее, испуганную, вцепившуюся в простыню, с разбитыми губами и следами разрыва на ткани ночнушки.
Внезапно понял, с какой обидой и болью она говорила мне о дурацких фото, где другая женщина примерила ее наряд и украшения.
Я отмахнулся и даже не понял, как своим небрежным жестом перечеркнул в ней уверенность в своих чувствах.
— Я ничего не понимаю. Кроме одного: ты меня больше не любишь.
— Ты ошибаешься. Просто…
— Просто, что?!
— Наша любовь не такая, как раньше. Она изменилась, мы — тоже. Не так ли? Стали взрослее. Вырастили детей.
— Остались одни и поняли, что мы не выносим друг друга. Иначе бы ты не прятался от меня за работой, — говорит она, ее голос дрожит. — Или ты так усердно начал работать, потому что там — она?!
— Ты не права.
— О, правда? — губы дрожат, голос дрожит. — А в чем тогда я права? Я права хоть в чем-то?