Диана Ва-Шаль – Зарево. Фатум. Том 1 (страница 8)

Никогда бы не подумала, что подобная просьба может ввести в ступор. Кем я была? В прошлом – оппозиционная журналистка. В нынешнем – беглец. Тень того, кем могла стать.

– Мое имя – Штефани Шайер. Этой информации будет вполне достаточно для того, чтобы переждать бурю за окном.

Конради нетвердо кивнул, перенимая протянутую ему тарелку с лапшой и тушенкой. Я тут же отвернулась, безмолвно давая понять, что на дальнейшие расспросы отвечать не намерена. Твердо убеждала себя, что накормлю парня и выпровожу, как только метель успокоится. Я не искала ни попутчиков, ни спутников и не хотела пускать кого-либо в выстроенную отшельническую крепость.

Но Морису было суждено задержаться.

У бедняги к вечеру поднялся сильный жар, и, хотя внешних признаков заражения не наблюдалось (как и не было знакомых "этапов трансформации" в кадавера), я не могла позволить себе рисковать. Почти двое суток провела практически без сна, наблюдая за состоянием Конради, пытаясь сбить высокую температуру и привести мучащегося в сознательное чувство. Морис бредил. В его бессвязных речах проскальзывали имена, мольбы, куски молитв – он просил прощения, вновь пытался спасти кого-то, находясь в галлюцинациях снов. Я не отходила от него ни на минуту, а в между приступами лихорадки дремала в кабинете, закрываясь на ключ.

Периодами редких прояснений рассудка Морис лишь просил пить. Иногда его затуманенный взгляд останавливался на мне, и он, точно вспоминая что-то, пытался улыбнуться.

Словно Судьба насильственно создавала вокруг меня болезненные образы прошлого, испытывая на прочность.

В ночь второго дня Конради метался на кровати, стеная и задыхаясь, и я была уверена, что он не сможет дожить до утра. Однако упрямо продолжала говорить с бредящим Морисом, протирала его лицо смоченным холодным платком, вливала ложкой воду в рот – та стекала по его пересохшим губам, скатывалась подобно слезам на влажную от пота подушку, – держала за руки и просила прийти в себя. Использовала последнюю ампулу сильного жаропонижающего, оставшегося еще от Михаэля… Метель бесновалась за окнами, хрипя и плача, ударяла в двери и окна, точно умоляя впустить ее внутрь поместья, чтобы погрести нас вечным сном белоснежного холода. В камине догорали последние угольки, и я сама лихорадочно ждала рассвета. Не молилась, нет. Пила остывший горький кофе и, кажется, даже выкурила пару сигарет – призрачное присутствие Льюиса поддерживало и давало сил.

С первыми лучами солнца Морис провалился в спокойный сон, и лишь влажное постельное белье да таблетки на тумбочке напоминали о лихорадке. Я тяжело опустилась в кресло напротив кровати, устремила взгляд на витиеватую лепнину на стене. Конради ровно дышал, а в растворяющемся полумраке терялись и очертания ночных страхов. Смертельная усталость отзывалась слабостью в теле, тяжелыми веками и дурной головой – в ушах не то шумело, не то пищало. Перед глазами плыли разноцветные круги. Не знаю, как долго просидела, слушая дыхание Мориса. Солнце поднялось, его лучи прокрались в заснеженный лес. Ветер утих. Температура Конради нормализовалась.

Я дошла до кабинета, держась о стену. Закрылась, добрела до кровати и, рухнув на нее, мгновенно уснула.

Прошла пара дней, прежде чем Морис окончательно пришел в себя и поднялся на ноги. Слабость оставалась, он продолжал подкашливать, но в целом хорохорился и бодрился, прилежно принимал таблетки и смиренно выслушивал рекомендации. Искренняя благодарность Конради прослеживалась в каждом его слове и действии, в деликатном подборе тем и умении промолчать. Последнее особенно ярко продемонстрировала ситуация, когда он впервые зашел в мой кабинет, принеся чашку горячего чая.

Вечерело. Я стояла у окна и смотрела на заходящее солнце, и мысли мои были очень далеко от поместья: они блуждали по коридорам резиденции, старались найти ответы на оставшиеся вопросы, прокручивали раз за разом возможные варианты разговора с горгоновцами, подбирали подходящие извинения и… Не находили их. Я заметила Мориса боковым зрением, когда он замер на месте, въедаясь взглядом в портрет Горгоны.

– Ты знаешь, чье это поместье? – спросил после небольшой паузы Конради, ставя чашку. Конечно, сам он понял, чье оно, но хотел понимать, известно ли то мне.

– Командиров Серпенсариевской гвардии, – ответила непринужденно и легко, будто меня саму это не поразило раньше. – Отреставрированное и подготовленное для встречи высокопоставленных гостей в периоды их передвижения по стране. Хотя такое трепетное отношение к первозданному образу поместья вызвано, скорее, искренней любовью его смотрителя.

Почти незаметным кивком указала на разложенные на рабочем столе дневники и кожаные книги в мягком переплете. С самого дня моего прибытия в поместья я жадно изучала библиотеку и архив, записи хранителя музея, учетную документацию, подробно рассказывающую о здешних экспонатах; журналы посещений, заметки офицеров, письма политических деятелей. Обернулась к Морису, продолжая держать руки заложенными за спину ладонью на ладонь. И Конради тотчас выпрямился. Глаза его округлились. Он пожелал спешно "доброй ночи" и покинул кабинет. Я не сразу поняла, что вызвало в нем такую резкую перемену, но… Футболка, что была надета поверх водолазки. Футболка с вышитым у сердца ликом Змееволосой девы, которую он впервые увидел на мне.

Морис принял меня за горгоновца. Он не стал ни озвучивать свое предположение, ни спрашивать напрямую; потом узнаю, что у Конради не возникло даже сомнений в своем озарении. Я же сделала то, что делала в резиденции: не стала лезть в чужую голову. Зачем пытаться убедить или разуверить в чем-то человека, когда его предположения играют тебе на руку? К тому же, в общем-то, с моей стороны лжи и не было: во-первых, Морис сам сделал для себя вывод. Во-вторых…

А во-вторых осталось где-то далеко. Тенью за пределами поместья и Руин у Перешеечной. Дрогнувшим голосом в °13-16-8-28, в кабинете Роберта. И должно оно было давно раствориться, сгореть в костре полумраком утра, но продолжало змеиться за мной невидимой нитью.

В стенах Серпенсариевского поместья укрывались призраки прошлого – горгоновского и моего собственного. Вместо страха или мук, однако же, я испытывала лишь необычайное спокойствие и крепость духа, точно тени эти берегли, укрывали и наделяли силой преемников, пришедших в их дом. Я ощущала незримое присутствие живших здесь ранее офицеров. А еще мне казалось, будто рядом были и мои горгоновцы – вот обернусь и увижу Роберта, услышу смешки Нормана с Сарой или пересекусь взглядом со Стэном. Порой чудилось, что за спиной стоит Крис и вот-вот заговорит. Это выматывало, но я научилась жить с этим, и когда смирилась – пришла необъяснимая внутренняя уверенность.

Ковала из призраков непробиваемую броню.

Трое суток мы с Морисом провели в поместье, не выходя на улицу ни на шаг. Два дня в городе слышалась стрельба – и ночью, и днем, – и по звуку было ясно, что перестрелку вели друг с другом выжившие. Я могла только предполагать ее причины, но разум и сердце твердили, что это фанатики загнали кого-то в лабиринт Руин. Подтвердить свои догадки не спешила. Улицы сохранят память, можно будет осмотреться, когда все завершится. Город на пару дней ожил. С Морисом поглядывали на дым, что виднелся над деревьями, дежурили и следили за обстановкой. Спала я все так же тревожно: пожалуй, даже более тревожно, чем прежде. Доверять Конради еще не могла, хотя здраво понимала, что к нему мои подозрения явно лишнее. "Своих чувствуешь сразу", – звучал в голове голос Роберта… Но вторил ему голос Криса, твердившего, что "доверять нельзя никому, даже себе".

Ночью второго дня в городе прогремел взрыв. Огненное облако взметнулось вверх, опалило серые тучи красным штормом камней и остатков боезаряда. Спавший Морис подорвался с постели, упал на пол, закрывая голову, а я стояла, сцепив руки за спиной, и смотрела в окно, глядя на дрожащее пламя. Предчувствие неминуемого становилось острее.

За стрельбой и взрывом явился закономерный результат: Руины заполонили кадаверы, собравшиеся со всех уголков и близлежащих местностей. Мы с Морисом наблюдали из окон поместья за тем, как полуразложившиеся гниющие туши брели по лесу, рыща источник шума. Значительно страшнее и опаснее медленных обезображенных тварей – агрессивно-активные; они бесновались по снегу, отпрыгивали от деревьев и мало уже напоминали людей. Да и зараженных периода начала эпидемии.

3

– Думаешь возвращаться еще раз было разумной идеей? – прокряхтел Морис, пробираясь за мной через обрушенную часть дома и поглядывая назад. Дрожащая тишина утра прерывалась редким отдаленным рокотом кадаверов.

– Я не звала тебя с собой. Ни в первый раз, ни сейчас, – придерживаясь о стену, спрыгнула на землю. Невдалеке виднелся раллийный грузовик, изрисованный символикой Сообщества и многочисленными надписями неоднозначного содержания. Я выпрямилась, посматривая по сторонам и ожидая, когда спустится Морис, самым честным ответом на вопрос которого было "нет". – А раз ты вызвался добровольно, будь так любезен искренне верить в мои решения.

Осеклась, обдумывая сказанное. Поскорее прогнала мелькнувшую мысль и, взяв дробовик наизготовку, перебежками устремилась к грузовику.