На противоположной стене неказистая мишень, изрядно потрепанная и измученная. Рядом с ней – многочисленные царапины и углубления от неудачных попыток попасть ножом в цель.
В то время, когда я условно отдала предпочтение дороге в Центральные земли – нескончаемая иллюзия выбора во всей красе, – погода испортилась окончательно: ветра, снег (как давно не было таких снегопадов!), влажный мороз, пробирающий до костей. Правда, паршивость погоды ограничивала не только мое передвижение, но и отчасти активность кадаверов. Твари послабее почти впали в спячку, но… Но те, кто питался – словно получили пресловутую дозу адреналина. Подпускать озверевших зараженных нельзя на расстояние выстрела, а еще лучше вообще не попадаться им на глаза, ибо тут же низкий рокочущий клич манил "сородичей" на пиршественный обед.
И поначалу я думала, что самым страшным в побеге станет голод, холод и живые мертвецы вокруг.
Но самым страшным стало Сообщество.
Ромбические символы встречались на брошенных машинах, погнутых дорожных знаках и залитых кровью стенах, и выглядели они не знаменем спасения, а скорее жутким предостережением – "бойся, ибо нами движет безумная жестокость и жажда крови". Возникало чувство, что фанатики вобрали в себя все ужасы, что творили Трое и жнецы, и возвели их в абсолют. Неприкрытая парадигма прежних лет "либо труп, либо раб", но приправленная анархическим беззаконием и макабрической пляской разгулявшейся инфекции. Глаза, окруженные переплетенным лучами, наблюдали пристально и злобно, точно каждое твое движение вновь было под прицелом. Точно люди, столь привыкшие постоянно жить в страхе теней с серпами, даже на краю пропасти осознанно создавали монстров, желающих сломить волю и подчинить рассудок.
За эти девять дней я трижды натыкалась на "религиозные захоронения": адепты Сообщества собирали трупы кадаверов в остроконечные горки и предавали огню, а обгоревшие кости покрывали красной охрой.
Первый раз лицом к лицу я столкнулась с действиями фанатиков по отношению к живым дней шесть назад в очередном безликом городе на границе с Восточными землями. Городок, вероятно, был одним из "купольных". Я рыскала в домах, когда услышала шум и, благодарю Небеса, додумалась затаиться. Рискнув краем глаза выглянуть из окна на улицу, увидела, как адепты тащили небольшую группу людей к машинам – волоком, за волосы, за шивороты; тех, кто пытался упираться, жестоко избивали. Несчастные оказались закинуты в фургон. Один из мужчин, отбивавшийся особенно яростно, под женские крики и мольбы о помощи был ударен по коленям. А затем один из фанатиков взмахнул кувалдой… В тот же миг я дернулась вниз. Прижалась к стене, крупно дрожа. Закрыла рот руками. От каждого звука удара вздрагивала сильнее. Жалобный крик превратился в настоящую истерику. Не знаю, что случилась с вопящей, но затихла она внезапно и резко. Даже когда фургон уехал, я долго еще не могла ни подняться, ни покинуть дом. А когда осмелилась – села в маслкар и, стараясь не смотреть на кровавое месиво на другой стороне улицы, ударила по газам. Буквально в ту же ночь после случившегося в одной из машин, оставленных на трассе, нашла дневник неизвестной. Та описывала, как с семьей пыталась скрыться от преследующих их "безумцев". Залитый кровью салон автомобиля и явное отсутствие кадаверов. По всей видимости, скрыться от Сообщества не удалось.
Я тяжело вздохнула и упала на подушку, натягивая одеяла на ноги. Следовало разжечь огонь, но усталость оказалась сильнее. Окинула сонным взглядом окружающее помещение: забитые тканью и ватой щели, проклейка скотчем. Сама не заметила, как укуталась в многослойный кокон.
На подушке, у самого лица, лежала пачка сигарет – нашлась в бардачке маслкара. У Криса всегда была привычка делать себе табачные нычки где попало. Я даже примерно помнила, когда он её туда засунул. Наш вечерний выезд из резиденции. Проветриться, отвлечься. Первый снег. Поцелуй с запахом табака и кофе. Обжигающее сердце, что вот-вот выпрыгнет из груди…
Я была достаточно смелой, чтобы бросить все и рискнуть собственной жизнью. И достаточно трусливой, чтобы испугаться крепкой привязанности. Хватило смелости остаться в одиночестве. Трусость не дала быть с Крисом предельно честной. Тщетная попытка не утонуть ещё сильнее, когда уже находишься на самом дне – словно выстроенные из дыма стены что-то меняли.
И, пожалуй, помимо прочего в моем бегстве было еще кое-что: попытка сохранить нашу с Льюисом независимость. Мы оба понимали, что завязли. И оба знали, что это непозволительная роскошь.
Притянула пачку сигарет ближе, уткнулась носом в подушку, обняла многочисленные подбитые одеяла, накрытая таким же ворохом сверху. За стенами – тишина. На улице – дремлющий замерзший мир.
Три дня. Три дня спустя после кошмарного нападения кадаверов на резиденцию. Я до сих пор тяжело воспринимаю происходящее и не до конца могу поверить в случившееся. Постоянно возвращаюсь мыслями к тому утру и пытаюсь понять: могло ли сложиться иначе? Возможно ли было избежать стольких жертв? Существовал ли малейший шанс спасти Стивена?
Стивен. Вспоминаю его голос и добродушный смех, улыбающиеся серые глаза и тёплый взгляд. "Сначала настоящее, – повторял он, – потом – прошлое". Про будущее, конечно же, речи никогда не шло. У нас с Сарой так и остались лежать припасенные для Дэвиса коллекционные виниловые пластинки. Стивен любил их, собирал до судного дня. Буквально через месяц должен был наступить пятилетний юбилей его горгоновской службы – знаковый день для всякого бойца группы, – и мы хотели сделать ему подарок. Не успели.
Не успели.
Отвратительные слова. Тяжелые и неотвратимые. Разливаются щемящей обидой и звериной тоской.
Стараюсь отвлечь себя, ощутить раннее утро. На дежурстве незаметно рассыпается ночь к рассвету, растворяются часы в наблюдении. Сижу на крыше резиденции. Полоска деревьев у горизонта становится совсем золотой – всё вокруг дышит осенью. Стелющийся у земли туман практически прозрачен. Но не могу смотреть на него без перебрасывающих обратно воспоминаний.
Наверное, где-то внутри чувствую вину – иррационально и глупо, – и не могу объяснить, в чем конкретно стараюсь найти свою ошибку. Перебираю варианты того, как могли развиваться события, если бы поступила иначе в любой из моментов… И осознавать, что тогда я сделала всё, что могла, выбирала наиболее правильное из возможного – еще горче.
"Всех не спасешь". Слова Роберта, которые повторяю раз за разом. Жертвы неминуемы. Смерти неминуемы. А мы не всесильны.
Всех не спасешь…
Когда на крыше открывается дверь, вздрагиваю и оборачиваюсь через плечо. Йозеф немного щурится, когда солнечные лучи слепят его, а затем выше поднимает меховой воротник на куртке, делая шаг в мою в сторону:
– Не помешаю? – спрашивает он дежурно, и не думая получить ответ.
– Помешаешь, – отзываюсь невозмутимо, и мужчина на мгновение замирает. – Если поднялся просто прогуляться, пожалуйста, шастай по крыше в свое удовольствие. Если опять попытаешься завести беседы, то готовься к неприятному для себя исходу, – отворачиваюсь к панораме города, к блеснувшим в первых лучах рассвета почти недвижным лопастям ветрогенераторов. Редкие порывы ветра перебирают мои волосы и несут за собой запахи прелой листвы и мокрой земли.
– Ты всегда так холодна, – слышу смешок за спиной. – А ведь я просто хотел отвлечь тебя праздными разговорами. Дни сумасшедшие, тяжелые…
– Я ведь вроде достаточно прямо сказала, нет?
– Штефани, не отвергай дружбу, которая может стать для тебя полезной, – вдруг проговаривает Йозеф сухо.
Вскинув бровь, оборачиваюсь. Слова его скользкие, настораживающие.
И в этот момент является спасение в лице Михаэля. Боур, держа в руках термос, поднимается на крышу, чтобы сменить меня на дежурстве. Провожает стушевавшегося Алькана взглядом – Йозеф спешно удаляется, хлопнув дверью с такой силой, что звук прокатывается гулким эхом во внутреннем дворе резиденции.
– Опять донимает? – спрашивает горгоновец сдержанно, не спеша подходя ко мне и протягивая термос. – Если тебя напрягает – скажи. Думаю, мы сможем найти необходимые слова.
– Спасибо, Михаэль, всё в порядке. Ему наскучат эти попытки даже быстрее, чем он выведет меня из себя. А главное, надеюсь, быстрее, чем он выведет из себя вас, – улыбаюсь мягко, наливая в крышку кофе; аромат поднимается горячим паром и отдает корицей и яблоками. Боур давит смешок и, качнув головой, оглядывается. – Всё спокойно, – отвечаю прежде, чем он успевает задать вопрос. – Никаких следов зараженных. Перед рассветом только двух лисиц видела, – замолкаю на мгновение, отпивая кофе и ежась под пледом. Погода по-осеннему кусающая, пробирающая промозглостью до костей обжигающей холодом. Смотрю на Михаэля, уперевшего руки в бока. – Как Крис?
– Наконец-то спит. Правда, умудрился поверх снотворного залить в себя кофе, но, в общем-то, я за столько лет уже не удивляюсь, – мужчина вздыхает и наконец садится на второй раскладной стул.
Боур потирает переносицу и зевает, встряхивая головой. Уставший. Под глазами его залегли глубокие тени, на лице читается тревога и давящая усталость. Горгоновцы своими переживаниями не делятся, но Михаэль в этом плане совсем скуп – раз за разом разыгрывает спектакль, будто ничего не происходит. Глыба, глушащая эмоции и замыкающая их в себе. Не представляю, какой хаос происходит в его грудной клетке, ибо он не дает ни крупице этой бури прорываться. Горгоновцы находят свои способы выплеснуть, заглушить, пережить; Боур же пытается всё поглотить и перемолоть незаметно для остальных. Должность преемника Роберта давит на его плечи грузом ожиданий и стремлением сохранить образцовость и безукоризненность.
