Никто из них не доверял мне. И никому из них не доверяла я.
Предрассудки по отношению ко мне и Конради были хорошо заметны по косым взглядам, по наблюдающим за нашими передвижениями "надзирателям", по искусственной тишине на втором этаже. Настороженность пропитывала воздух, ожидание. Почти никто не появлялся внизу, нас с Морисом не приглашали подняться наверх – возможно, потому я принципиально не желала оставаться в стенах дома и вышла на улицу к Элиоту. Наверное, потому хотела как можно скорее вернуться в оставленное поместье, надеть поверх водолазки горгоновскую футболку, что должна бы уже высохнуть к моему возвращению. Вновь опустить в ножны кинжал со змеями, что оставила на рабочем столе воткнутым в карту.
Благо хоть после того, как я в очередной раз достаточно жестко запротестовала (уже Харрисону) отдавать оружие, больше ни меня, ни Мориса этим вопросом не доставали. Конради, впрочем, и доставать сейчас было невозможно – бедняга, пригревшись, уснул полусидя на софе в большом зале. Его не волновала ни окружающая обстановка, ни незнакомцы, настолько он устал и выбился из сил. Бессонная ночь, утренний марафон на выносливость и смесь адреналина с инстинктом самосохранения. Норман бы сказал, что Морис не уснул, а впал в режим энергосохранения-восстановления.
А еще Морис также хорошо умел держать язык за зубами. Ансельм не скрывая улыбки рассказал, что "улыбчивый Мойше", хоть и вел себя достаточно благожелательно и дружелюбно с Акирой и Бергманами, тут же замолкал, если вопросы касались меня или места, откуда мы пришли. Конради не проронил ни слова. Даже не признался, как давно мы знакомы и при каких обстоятельствах произошла встреча.
Думая о напряженной реакции выживших, я не могла забывать и расположения Ансельма. Здесь крылось что-то глубже, чем простая благодарность – Адам тоже был признателен, однако это не мешало ему поглядывать настороженно, – благосклонность же Блэка чувствовалась не только в личном общении, но и в том, как он презентовал нас третьим лицам.
Хрупкие солнечные лучи разрезали морозно-серые облака золотом, приоткрывая раны пепельного молчаливого неба. В этом мрачном пейзаже, созданном прозрачным орнаментом переплетенных черных ветвей, существовало нечто прекрасное. Непостижимое противоречие красоты природы и ужас жизни.
Выпустила дым носом, вглядываясь в неровную линию горизонта, и всё пыталась понять, почему Харрисон так спокоен: кадаверы буквально находились у стен его пусть временного, но прибежища; злобные, агрессивные, насытившиеся подношениями фанатиков… И почему так спокойна я.
– Вы же продумывали пути отхода на непредвиденный случай? – спросила у Элиота, не оборачиваясь. – Это ведь дом бывшего градоначальника, верно? Что он себе здесь соорудил? Потерна из убежища? Подземная парковка с выходом-туннелем?
Услышала довольный смешок Роккура.
– Думаю, такие вещи тебе лучше с Харрисоном обсудить, – сказал мужчина спустя небольшую паузу. – А он уж решит, стоит ли делиться информацией.
– Ты давно его знаешь? – спросила, бросив недокуренную сигарету на снег.
– С самого начала эпидемии на Севере. Я помогал эвакуировать людей, когда мы еще думали, что эвакуация происходит. Да и что вообще есть место, куда можно эвакуироваться… Короче во время наивных надежд и пустой веры, – в ответ на мой взгляд Роккур сделал еще одну затяжку. – Помню, вечер был жаркий, душный. Командир отдал приказ забрать и вывезти "значимых личностей" (кто-то "договорился", полагаю Хорст) и там на посадочной и я познакомился и с Харрисоном, и с Харитиной. Мы должны были доставить их на один из вертодромов Запада, да только… Не долетели. Подбили нас в воздухе над Чеботарским заливом у берега Перешеечной, – губы Элиота дернулись. – Бортача и второго пилота потеряли сразу при крушении. С Небесной помощью добрались до берега. Командира дня через три после мертвецы загрызли, когда он пытался девочку спасти. Мы тогда еще до последнего надеялись, что зараза не всем передается… – мужчина замолчал. – Богиня Матерь, будто жизнь прошла… Так много времени минуло.
– Да, – вырвалось паром. – Будто жизнь прошла.
Я судорожно пытаюсь вспомнить, когда в последний раз обувала каблуки – в памяти не четко всплывает книжный магазин и оставленные туфли на шпильках – и даже с некоторой опаской посматриваю на переливающиеся босоножки на моих ногах, серебристые ремешки которых привлекательно оплетают щиколотки. Поднимаюсь легко и немного удивляюсь, насколько невесомо ощущаю себя. Делаю несколько шагов из стороны в сторону, и только затем, придерживая волосы, обращаю взгляд к зеркалу.
На мгновение замираю, даже выдохнуть забыв. Черное струящееся платье оголяет спину. Вырез до середины бедра откровенен, но элегантен. Даже мироощущение меняется, я словно выше, худее, совсем хрупкая, сотканная из звездной пыли и хрусталя. Статуэтка. Комплимент из далекого прошлого отзывается светлой тоской под ребрами.
Кручусь перед зеркалом, глядя на волны блестящих волос, на очерченные ключицы, на ставшее еще более подтянутым тело (результат нескончаемых тренировок), на льющийся шелк – подчеркнутая талия, изгиб в пояснице – и сама собой любуюсь. Облик такой родной, такой естественный, и в тот же миг чуждый и далекий. Чокер из нескольких нитей жемчуга на шее отливает перламутром. Немного затемненные глаза смотрят томно, снисходительно даже.
Сара подарила нам маленькую сказку – привезла красивую одежду с вылазки. Невероятной красоты белье, шелковые рубашки, расшитые кристаллами платья, костюмы в пайетках и блестках; туфли, босоножки, ворох украшений и целый чемоданчик косметики. Маленькая радость среди вереницы нагруженных суматошных дней. Возможность окунуться в эстетику, примерить "прошлое", ощутить его полноценно. Наш с ней вечерний "показ мод" – маленькое представление, заряд энергией, поток комплиментов и восхищенных взглядов. Не могу упрекнуть горгоновцев за невнимательность, они перманентно окружают нас с Карани заботой и всячески осыпают любезностями; но я и сама знаю, что нынешнее амплуа совсем другое. Я сама собой восхищаюсь в этот момент.
Но это платье словно создано для меня. Наверное, даже слишком долго не покидаю комнату: раздается стук, и после моего краткого "Входите!" в комнату проскальзывает Крис. Он замирает у двери, окидывая меня взглядом, и внимательные его глаза горят не привычным бесноватым огнем, а чем-то глубинным, спокойным, и смотрит Льюис так, что у меня перехватывает дыхание, и отчего-то начинают дрожать колени.
Я беззащитна перед ним. Уязвима.
– Что? – выговариваю нетвердо, оборачиваясь к зеркалу и проводя ладонями по бедрам, стараясь скрыть волнение за попыткой оправить платье. Странное смущение смешивается с ощущением себя желанной.
Смотрю на Кристофера через зеркало. Он продолжает стоять, выпрямившись и заведя по-горгоновски руку за спину, и взгляды наши встречаются. Льюис только набирает в грудь воздуха, чтобы произнести что-то, как в приоткрытую дверь заглядывает Йозеф:
– Богиня Матерь! Штефани, ну ты просто чистый секс! – Алькан присвистывает, пожирая меня взглядом. – Вырез вообще роскошен! Какие ноги, слушай, я просто… – но слова его растворяются где-то в коридоре, ибо вскинувший бровь Льюис бесцеремонно захлопывает дверь прямо перед носом Йозефа.
– Если бы я не знала тебя, решила бы, что ревнуешь, – смеющиеся слова вырываются сами собой.
Крис тянет губы в ухмылке, чуть сощурившись:
– Что ты, милая. Просто вы с Сарой объявили приватную вечеринку. Не помню, чтобы туда приглашали Йозефа.
– Мне приятно услышать пару комплиментов в свою сторону, – откликаюсь, чуть опустив голову и глядя на Криса из-под ресниц. Голос глубже. – От тебя ведь не дождалась.
– А я никогда и не скрывал, что ты чертовски привлекательна, – просто отвечает Льюис, пожимая плечами. – Что в платье, что в форме. Хоть бодрая, хоть заспанная. Всегда.
—То есть я сейчас выгляжу "как всегда"? Ничуть не лучше, чем обычно? – и сама не знаю до конца, то ли искренне обескуражена тем, что не воспринимаюсь в вечернем платье "особенной", то ли просто хочу уколоть Криса. Ведь, будучи предельно с собой честной, от его слов тепло расплывается в груди, и легкое волнение щекочет под ребрами, выбивая воздух из легких.
Замечаю, что ремешок на щиколотке расплелся и упал.
– То есть сейчас ты просто показываешь еще одну грань своей красоты, – говорит Кристофер безмятежно, подходя неторопливо и опускаясь передо мной на колено.
Не успеваю ни озадачиться, ни переспросить. Мужчина осторожно подхватывает меня под лодыжку и упирает мою ногу о свое согнутое колено. Сердце обрывается. Чувствую, как мурашки пробегают по коже, опоясывают у копчика. Руки у Криса чуть прохладные, а моя кожа, кажется, горит. Льюис, продолжая смотреть мне в глаза, переплетает ремешком щиколотку вновь.
– Спасибо, – произношу одними губами, когда мужчина поднимается, скользнув (будто нечаянно) по моей ноге пальцами. Шпилька позволяет мне быть практически одного с горгоновцем роста, и я смотрю в его глаза прямо, удивляясь где-то на грани сознания, до чего они потемнели, стали практически болотного цвета.
Один шаг в пропасть до фатального проигрыша.
– Позволите проводить вас? – театрально выговаривает Льюис. – А то черт его знает, какие там Йозефы еще по коридору разгуливают.
