Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 39)
Я решительно нажимаю стрелочку «Отправить» и, усмехаясь, качаю головой. Наверное, я жалок.
Аля, конечно, не отвечает ни через десять минут, ни через полчаса. Наверняка она спит и более-менее оклемается только к утру.
Я заставляю себя выпустить телефон из рук. В ванной несколько раз погружаю лицо в полные ледяной воды ладони, пока последние, наиболее мерзкие отголоски бывшего опьянения не сходят на нет.
Не помешало бы сгонять в душ, но наглеть настолько и шариться по Алиным вещам для собственных нужд уже чересчур. Достаточно и факта моей ночевки.
Сдернув с дивана используемый в качестве покрывала плед, я накрываюсь им до самой головы и, потянувшись, подхватываю с пола подошедшую поближе Бусинку. Она на удивление не против остаться у меня под боком.
Я решаю счесть ее благосклонность за хороший знак.
О них с Алей некому позаботиться. Я намерен это исправить.
Глава 30
— Вот и все, Альбина, — подводит итоги оперировавшая меня доктор Маргарита Юрьевна, — отпускаем вас домой. По рекомендациям, ограничениям и лечению я вам уже все сказала, в выписке информация, разумеется, продублирована. Если возникнут вопросы, мой номер у вас есть, звоните, не стесняйтесь.
Я киваю и благодарю ее еще раз:
— Спасибо, Маргарита Юрьевна. Мне очень с вами повезло.
Она сдержанно улыбается, прежде чем сказать:
— Это моя работа. И нам крайне повезло, что Марк Анатольевич так быстро сориентировался в ситуации и доставил вас к нам буквально за десять минут. Вы первая в моей многолетней практике пациентка с апоплексией, приехавшая в больницу почти незамедлительно. Иногда женщины приезжают на следующий день — и тогда отделаться малоинвазивной операцией уже не получается. Мы обошлись малой кровью — и буквально, и фигурально.
— Да, я понимаю. — Мой ответ звучит слабо; наверное, со стороны может показаться, что я не осознаю степень собственного везения.
Отчасти, так оно и есть. Не считая дня операции, я провела в больнице двое суток, но странное ощущение отстраненности не исчезло до сих пор. Как будто все, что случилось с той минуты, когда мой живот вдруг полоснуло резкой болью, произошло вовсе не со мной.
Поездку в клинику я почти не помнила, как и диагностику перед операцией. Очнуться после анестезии в палате было едва ли не неожиданностью.
Наверное, будь я в сознании на протяжении всего пути, воспринимала бы случившееся куда более реальным. У меня же были только полубредовые, затуманенные обрывки воспоминаний и отголоски смазанных разговоров.
Я не успела толком испугаться — сначала отвлеченная сосредоточившей на себе все мое внимание болью, а после попросту отключившись. Даже на следующий день, вбив в поисковик свой диагноз и название операции и перечитав с пару десятков статей, я осмысляла случившееся, как будто продираясь сквозь вязкий и густой туман.
Зато боль была более чем реальной. Подниматься с постели и ходить по палате, как того требовал медперсонал клиники, не хотелось категорически. Утром я почти плакала от боли и, заодно, от раздражения на саму себя: никто бы не посчитал мою операцию тяжелой, почему я такая слабая?
Когда принесли завтрак и вместе с ним мой телефон, мне было не до еды. Кое-как добравшись до постели, я боролась с тошнотой, что усиливалась, стоило мне слишком резко вдохнуть и тем самым спровоцировать еще и боль в ключицах. Как выяснилось, даже держать телефон — простейшая поза, повторяемая мной изо дня в день всю жизнь, — было сейчас крайне не комфортно.
Поморщившись, я наконец разблокировала экран и подключилась к местному вай-фаю. Как только сознание немного прояснилось вместе с обстоятельствами: частная клиника, операция, отдельная палата, — во мне засвербела острая необходимость скорее написать Марку.
Он, однако, успел отправить сообщение первым.
Уставившись на фото посапывающей у стакана с водой Бусинки, я боролась с упорно подкрадывающимися к ресничному краю слезами. То ли вызванными чувством благодарности к Марку, то ли чувством жалости к самой себе.
Еще до завтрака я успела столько всего надумать! Смирилась с тем, что придется звонить Марине и просить ее присмотреть за Бусинкой — неуместная и, вероятно, обреченная на провал идея: мы не были подругами, и жила она на другом конце города; кататься до моей квартиры ради кошки Марина наверняка не захотела бы.
С каждой минутой понимание степени моей изолированности от людей подбиралось к разуму ближе и дышать становилось все труднее. Меня охватывала паника, потому что обратиться за помощью оказалось буквально не к кому. Я была совершенно одна. Ни родственников, ни друзей.
Узнать, что Марку не потребовалось даже моей просьбы, было сродни чуду. Впрочем, своей реакции я устыдилась сразу: он ведь и правда другой, просто я таким его никогда не знала.
Именно Марк привез меня в больницу. Не ограничился вызовом скорой, пустив ситуацию на самотек, а сориентировался и нашел наиболее близкую клинику, доставив меня к врачам в рекордные сроки. Я была ему бесконечно благодарна и бесконечно обязана.
«Спасибо тебе! — написала я искренне. — И за Бусинку, и за помощь, и за клинику. Я обязательно все верну!»
Наверное, последнее писать не стоило — Марк, теперешний Марк, вряд ли оценит мое нежелание быть ему должной. Но иначе я не могла.
В конце концов, так и не дождавшись ответного сообщения, я задремала. А проснулась от инородных для тишины моей палаты шорохов.
В изножье кровати возвышался привычно одетый в черное Марк. Синие глаза были прикованы к моему лицу.
— Привет, — сказал он тихо.
— Привет, — пробормотала я хрипло, охватывая взглядом как Марка, так и ношу в его руках. Не заметить ее было бы невозможно.
— Это тебе. — Словно получив от меня какой-то невербальный сигнал, Марк отмер и прошагал вперед, а затем решительно водрузил огромный букет сирени на прикроватную тумбу.
Тягуче-сладкий майский аромат стал осязаем до пощипывания в носу. Я смотрела на букет во все глаза и не верила.
Сирень в декабре? Мне и в голову не приходило, что ее продают в цветочных круглый год. Никто и никогда не дарил мне мои самые любимые цветы.
— Откуда ты?..
— В последние месяцы я иногда заходил на твои странички в соцсетях и… — Марк смущенно кашлянул.
Я почувствовала, что краснею.
В прошлой, беззаботной жизни, когда отца еще не арестовали, мне нравилось вести что-то вроде личного блога в формате скорее рекомендаций, чем откровений. Я охотно и часто сохраняла то, что мне нравилось: книги, музыка, фильмы и сериалы, визуалы — от цветов до людей, места для будущих путешествий и многое другое.
С тех пор соцсети были забыты и заброшены. Настолько, что даже о настройках приватности я не подумала, хотя из моего профиля и правда можно было узнать многое.
— Иногда? — уточнила я и, справившись с собой, остановила на Марке ожидающий взгляд.
У него чуть зарделись щеки.
— Нередко, — скорректировал он свой изначальный ответ, и к тянущей боли в области живота внезапно примешалось ощущение локальной невесомости. Как при прыжке с большой высоты.
— К-хм, — испугавшись взятого направления в разговоре, я поспешила сменить тему на более предсказуемую: — Спасибо тебе. И за цветы, и за помощь, и за Бусинку. Я обязательно с тобой рас…
— Даже не думай, — оборвал меня Марк на полуслове. — Ты ничего мне не должна. Забудь, хорошо?
— Но…
— Пожалуйста, — попросил он. — Это ни к чему тебя не обяжет. Я не стану навязывать свое общество больше необходимого. Я просто хочу помочь.
— Я не имела в виду…
— Тем более. — Он мягко и грустно улыбнулся. — Просто поправляйся, ладно? Я присмотрю за Бусинкой, все будет в порядке.
— Спасибо, — поблагодарила я вновь, не представляя, что еще сказать: мы оба знали, что других близких — какая ирония! — у меня нет.
— Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — произнес он серьезно, и сосредоточенность его взгляда отозвалась в моем теле мурашками.
Я растеряно промолчала. У Марка тоже как будто бы закончился заготовленный текст.
— Аля?
— Да? — оторвавшись от созерцания собственных рук, я вновь посмотрела на Марка.
Серьезный, собранный и вместе с тем явно не успевший нормально отдохнуть, он не отводил от меня глаз и выглядел напряженным до предела.
— Я хочу извиниться, — сказал он после недолгой, но мучительной паузы. — За вчера. Моя настойчивость была неуместна, ты ее не хотела. Больше я не позволю себе ничего подобного. Я не отказываюсь от своих слов — я действительно хочу быть с тобой, и мне жизненно необходим второй шанс, но… — Сглотнув, Марк дернул верхнюю пуговицу рубашки, расстегивая воротник, а после неожиданно свернул начатую им же самим тему: — Извини, лучше мы потом поговорим. Ты после операции, тебе нужно отдыхать, а не слушать всякую чушь. Ни о чем не переживай: все формальности улажены, тебя, вероятно, выпишут завтра. Я за тобой приеду и отвезу домой, хорошо?
— Хорошо, — пробормотала я растеряно.
Под действием лекарств и под давящей усталостью после операции мозг соображал туго и долго. Я еще продолжала осмысливать сказанные Марком только что слова, когда он сделал первый шаг к двери: