Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 21)

Сейчас, когда нет нужды защищаться и злиться, находиться рядом с Марком особенно трудно. Каждая клеточка в теле ноет, как при тяжелой болезни, и чем больше времени проходит, тем хуже.

Кажется, еще один удар сердца — и я не выдержу, но Марк разрушает образовавшуюся вокруг нас невидимую пыточную камеру первым:

— Квартира не продана, ты можешь в нее вернуться в любое время, — произносит он тихо, избегая моего взгляда. — Я… Я не смогу закрыть ипотеку разом, понадобится несколько месяцев, но квартира останется полностью твоей. Никаких претензий на владение с моей стороны не будет. Оформим все, как положено.

С отстраненным удивлением я понимаю, что Марку, похоже, очень неловко за свою неспособность оплатить гигантскую по стоимости квартиру разом. Квартиру, которую легко мог позволить себе мой отец, но не честно занимающийся дядиным бизнесом двадцатишестилетний парень.

Мне не хочется загонять Марка в огромные долги — как иначе он собирается закрыть ипотеку за несколько месяцев? — к тому же эта квартира мне не нужна. О последнем я говорю вслух.

Марк вскидывает на меня удивленный взгляд. Моим отказом он не убежден.

— Почему?

Я усмехаюсь. С горечью и раздражением одновременно.

— А ты как думаешь? Я не смогу там находиться.

Побледнев, Марк отводит глаза и не находится с ответом.

Между нами снова возникает невыносимая, выкручивающая жилы тишина. Наверное, пора попросить Марка уйти. Захлопнуть за ним дверь и, рухнув на диван, попытаться вновь угодить в спасительные объятия Бусинки и сна. Мне хочется забыть обо всем хотя бы на несколько безбрежных часов.

— Продадим эту квартиру, — заговариваю я наконец самым рассудительным тоном, на который только способна, — и я заберу сумму за бабушкину квартиру. Больше ничего не надо.

— Альбина… — Марк явно готовится спорить, но я изо всех сил трясу головой:

— Кроме моего по праву, мне больше ничего не нужно.

На прежде хмуром, но словно потерянном лице Марка быстро проступает решительное выражение. Пока я говорю, он несогласно качает головой и недовольно поджимает губы.

— Я должен, — произносит он с упрямой настойчивостью, — компенсировать тебе хотя бы финансовый ущерб. — По вихрам темных волос не в первый раз за этот вечер проезжает широкая ладонь со сбитыми костяшками, на впалых, иссиня-черных скулах на миг проступают желваки.

Я всем телом чувствую вибрирующую внутри Марка огненную ненависть, и — поразительно, — чувствую и то, что ее пожирающее пламя уготовано не мне. Больше нет.

— Мой финансовый ущерб — бабушкина квартира, — напоминаю я устало.

Не знаю, зачем мы спорим об имуществе, когда есть куда более важные темы для обсуждения. Вероятно, нам обоим нужна передышка, чтобы не сойти с ума за один слишком долгий вечер.

Марк нервно хватается за шею, бездумно рвет уже давно расстегнутый воротник и, сделав несколько шагов на одном и том же квадратном метре, будто стараясь не нарушить моих границ, резко останавливается.

Широкая грудь, обтянутая белой тканью, снова поднимается слишком часто и тяжело. Пальцы замершей у лица руки едва заметно подрагивают. До меня долетает шумный, выпущенный сквозь зубы выдох.

— Я должен, — повторяет Марк как заведенный, — компенсировать хоть что-то. Хоть. Что-то. Альбина.

— Оттого, что ты дашь мне больше денег, не изменится ровным счетом ничего.

С поджатых мужских губ срывается хриплый, с готовностью признающий поражение смешок.

— Я знаю, — отвечает Марк просто. — Я знаю и то, что в прошлом все равно поступил бы так же, как поступил, потому что правду рассказать могла только ты. А тебя я не спросил бы ни за что.

— Почему нет? — Я наконец задаю вопрос, терзавший меня на протяжении последних недель. — Почему ты даже не попытался меня расспросить? Я ведь упомянула при тебе аварию!

— Именно поэтому. — По лицу Марка пробегает тень. — Ты понимаешь, как это прозвучало для меня? Ты сказала об аварии так, будто это ерунда, не стоящая твоего внимания.

— Я…

Марк поспешно кивает, обрывая мой протест на полуслове:

— Да, ты не знала про Мишу. А я не знал, что ты про него не знала. — Уголок его губ судорожно дергается.

— Твоего брата звали Миша? — хватаюсь я за первую кроху информации. По какой-то наверняка хорошо объяснимой психологией причине мне хочется знать о погибшем под колесами моей машины маленьком мальчике хоть что-нибудь, но вспыхнувшая догорающей звездой боль в синих глазах меня мгновенно отрезвляет: — Прости, я не имею права расспрашивать.

Марк дергает головой.

— Как раз теперь имеешь. Я чуть не угробил твою жизнь по ошибке. Прав у тебя теперь дохера, поверь мне.

Я не могу удержаться от кривой улыбки — той самой, что идет по губам спазмом, когда боль и рыдания настолько искажают восприятие, что реакции ставятся прямо противоположными. Вместо рыданий из меня рвется смех.

— Ты переспал с другой женщиной и лишил меня квартиры, — замечаю я судорожно, едва справляясь с неподдающимися контролю мышцами лица: говорить сложно, потому что губы стремятся разъехаться в совершенно неуместной улыбке обезумевшего человека. — Вряд ли это считается за «угробил жизнь». Тем более, что… — Я спотыкаюсь.

До недавнего времени мне даже думать об этом не хотелось, но теперь-то ясно, почему в день предложения все сложилось именно так. Марк прав: я была очень наивной. Ни одна другая не повелась бы на те его слова.

— Что «тем более»? — хмурится он.

Я прочищаю горло.

Щеки загораются от стыда и неловкости, и от внезапно подобравшихся к поверхности слез. Непрошеным воспоминанием в сознание врывается совсем иной Марк: разгоряченный и агрессивный, вдавливающий в нашу кровать другую женщину. Взрослый, уверенный, опытный.

Следом я вижу день предложения: наши будто немного скованные поцелуи, ломаные объятия, прикосновения мужских ладоней к моему телу — не жаждущие и не нетерпеливые, пустые. Вынужденные.

Его — теперь я это знаю, — нежелание. Моя зажатость.

Тогда я думала, что ничего не вышло именно из-за моих комплексов. Теперь знаю: они были Марку на руку. Если бы он хотел меня, все случилось бы по-другому.

— Ты, наверное, был счастлив обнаружить во мне закомплексованную неумеху, — произношу я на одном дыхании, пока на лице Марка недоумение постепенно сменяется пониманием. Мои догадки оказываются верны, и остановиться уже не получается: — Долго смеялся над тем, какая я наивная дура?

Я вижу, что сейчас он полон сожаления. Он смотрит на меня виновато и с жалостью, и от его опоздавших эмоций становится тошно.

Обида и унижение, что я отчаянно заталкивала на самую глубину последние недели, все-таки вырываются на поверхность. Мне лучше замолчать, но не выходит.

— Представляю, как ты радовался, что не пришлось со мной спать. Как легко ты тогда соскочил! «Я все понимаю, милая. Мы все решим»! — Я передразниваю его слова из прошлого и проглатываю затекающие в рот слезы. — Господи, я и правда дура… Ну кто бы еще поверил, что после провала в сексе можно получить кольцо и предложение — и все по великой любви? — Слезы застилают глаза, но невозможно не заметить, насколько неподвижно стоит Марк на протяжении всей моей отповеди. — Я… — Захлебываясь всхлипами, я не сразу могу продолжить. Разумная часть меня и вовсе в ужасе от уже сказанного и умоляет замолчать: разве мои обиды важны, когда правда о прошлом намного страшнее? Но у меня натуральная истерика, и контроль как над словами, так и над эмоциями давно утрачен. — Я ведь в тот день в тебя еще сильнее влюбилась! Подумала, что вот она, настоящая любовь: не то что с Ваней, которому было плевать, что с сексом у меня проблемы. А ты… ты так хорошо отреагировал, — я снова всхлипываю, — когда ничего не вышло. И я поверила. Поверила, что ты — тот самый. Что ты правда меня всему научишь. Что с тобой я перестану загоняться, бояться и сжиматься в беспомощный комок. И… И надо было сразу сообразить, что твое бесконечные командировки — это не оправдание, что не может влюбленный мужчина отмахиваться от секса настолько легко. — Моргнув, я щурю глаза, чтобы поймать взгляд Марка сквозь мутную пелену, и успешно: он смотрит на меня напряженно и неотрывно, и его взвинченность электризует воздух.

Похоже, мой монолог бьет куда сильнее, чем можно было предположить. Не знаю, придумываю я или нет, но ощущение такое, что в эту минуту Марк отвратителен самому себе.

И я понимаю, что упиваюсь и собственной истерикой, и произведенным ею эффектом. Настолько, что мне впервые за многие годы нет никакого дела до чувств другого человека. И даже больше: мне хочется причинить боль и отомстить за свое разбитое сердце.

— Наверное, тебя тошнило от каждого поцелуя, да? — спрашиваю я едко и делаю к Марку несмелый шаг.

А потом еще один. И еще. Пока дистанция между нашими телами не сокращается до минимально возможной. Спасает только разница в росте — иначе мы бы уже столкнулись лбами.

Удивительно, но Марк молчит. С тех пор, как я начала плакать, он стоит неподвижно, не пытаясь ни возразить, ни остановить, ни успокоить.

Жизнь есть только в его глазах: темные и лихорадочные, они не съезжают с моего лица ни на миг. Отчего только больнее.

Что он видит? Результат своей мести?

— А как сейчас? — интересуюсь я и, запрокинув голову, устанавливаю с Марком зрительный контакт. С пошлым драматизмом взмахнув рукой, я внезапно тыкаю его в грудь острым ногтем. Усердно, надеясь оставить на коже синяк. — Еще тошнит от меня или уже не очень? На… — договорить я не успеваю.