Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 23)

Дернувшись и пошатнувшись, я в панике взмахиваю рукой в поиске опоры. Пытаюсь держаться за стену позади, но безуспешно. Я успеваю испугаться, что сейчас упаду и эта невыносимая, тягуче сладкая ласка закончится, не успев начаться.

Нет, только не сейчас, пожалуйста… Я…

На мои бедра вдруг ложатся горячие ладони и надежно фиксируют, не позволяя сдвинуться с места. Держат крепко: настолько, что спустя несколько часов на бледной коже наверняка останутся синяки, но сейчас последствия совершенно неважны. И сила, угадываемая в этом простом движении мужских рук, только отчаяннее возбуждает.

Я судорожно выдыхаю. Облизываю пересохшие губы и, снова глухо ударив затылок о стену, приоткрываю потяжелевшие глаза. В мареве желания и ночном полумраке зрение возвращается не сразу, но вскоре я ловлю на себе ответный взгляд, и содрогаюсь от очередного афтершока.

На мгновение Марк отклоняется и делает жадный глубокий вдох. А я, кажется, обретаю еще одно эротическое воспоминание: дикие, пьяные от желания глаза, блестящие от моей смазки щетина и рот, проступивший на шее кадык и часто вздымающая грудь, столь некстати скрытая под рубашкой.

— С-сними… — хриплю я, не отдавая себе в том отчета.

К счастью, Марк по направлению моего взгляда понимает, что именно от него требуется. Секунда — и измятая рубашка летит в сторону.

Я видела его обнаженный торс и прежде, но именно сейчас меня пробирает, как никогда. Во рту скапливается слюна, кончики пальцев колет от потребности коснуться, а пульсация внизу живота и между ног становится еще более ощутимой.

До этой ночи я не испытывала желания подобной остроты, и, как ему противостоять, не знаю. У меня нет ни воли, ни благоразумия. Остановиться просто нельзя.

Руки сами тянутся к Марку. Я хочу дотронуться до него как можно скорее, почувствовать его кожу своей, вызвать в нем те же ощущения, что он рождает во мне. Я хочу стать его мучением и его наслаждением в равной степени.

Он до сих пор стоит на коленях, потому коснуться выходит лишь коротких волос и колючей щеки. Я чувствую проступившую у висков и на лбу испарину, вижу, как еще ярче вспыхивает пламя в беспросветно темных сейчас глазах.

Марк льнет к моей ладони и торопливо облизывает губы. Наше дыхание, не успев замедлиться, разгоняется вновь. Я сглатываю.

Подобно подкрадывающемуся к добыче хищнику, Марк начинает подниматься. Грациозно, медленно и уверенно, не скрывая наполненного обещанием взгляда.

Моя ладонь скользит вслед за его выпрямляющимся телом: по царапающей щетиной щеке к мощной, пылающей жаром шее, выпирающим ключицам, упругой, вздымающейся от возбужденного дыхания груди и, наконец, напряженному рельефному животу. Подрагивающие то ли от нетерпения, то ли от волнения пальцы замирают у линии пояса.

Заметив мою нерешительность, Марк вдруг подталкивает меня вперед, заставляя прогнуться в пояснице. Наши бедра впечатываются друг в друга, сквозь ткань его брюк — единственную преграду между ним и моей обнаженной кожей, — я чувствую твердость и тепло.

Дыхание тут же срывается. Ладони холодеют, низ живота сводит жаждущей болью.

Решившись, я вытаскиваю из петли пуговицу на поясе, неловко, в очевидной спешке расстегиваю молнию, задевая — вполне намеренно, — проступающий под ширинкой бугор, и Марк шипит сквозь стиснутые зубы.

Лежащие на моих бедрах ладони сжимаются крепче и приходят в движение, как только я помогаю брюкам опасть на пол. Звук их приземления — глухой, почти выдуманный, — бьет по вискам.

Дрожь в теле становится физически заметной. Наверняка Марк прекрасно чувствует, как раз в две доли секунды меня подкидывает к нему еще ближе. Его член упирается в мое бедро через тонкую ткань боксеров, и интимность нашей позы ошарашивает все мои органы чувств.

Страх и нетерпение — сумасшедший коктейль, требующий немедленного действия, но мы оба почему-то замираем в нерешительности. Реальность колеблется — ни туда ни сюда, — и между мной и Марком в этом безвременье снова что-то кардинально меняется.

Характер наших прикосновений становится иным. Мы больше не торопимся — напротив, как будто стараемся замедлить возобновившийся ход часов. Больше нет порывистости и дикости, каждый жест плавен и вдумчив.

Марк наклоняется ко мне и целует. Совсем не так, как целовал сегодня. Абсолютно противоположно тому, как целовал все месяцы до, когда я верила, что любима.

Он больше не сминает мои губы и не терзает их словно в наказание. Его поцелуй — ласка в ее истинном значении, бессловесное признание (пусть и истинное лишь в эту самую секунду) и наслаждение — мной и для меня.

Я отвечаю, приподнявшись на носочках и цепляясь за его плечи для равновесия. Ноги совершенно не держат, но быть как можно ближе к нему — жизненная необходимость. Словно любой лишний сантиметр пространства между нашими телами сулит забвение и гибель.

Я хочу влиться в него, соединиться кожа к коже, обратиться в одно. Я хочу его в себе. Быть с ним. Быть им.

Когда Марк, стащив боксеры вниз, вводит в меня член, мы не отводим друг от друга широко раскрытых глаз. Я замираю, не смея дышать.

Размазав влагу по входу, он медленно толкается внутрь и выскальзывает обратно. Я сипло стону.

Все повторяется. Снова и снова. До тех пор, пока меня не начинает трясти, как в лихорадке.

У Марка не менее сумасшедший вид. Пот бежит по его лицу ручейками, губы сжаты до такой степени, что на скулах играют желваки, взгляд не просто дикий — обезумевший.

Я не понимаю, зачем он мучает нас обоих. Зачем эта пытка кратчайшим удовольствием, что копится, и копится, и копится, но никогда не оказывается достаточным.

Все мое тело напряжено до предела. Я будто никак не прыгну с обрыва, а лишь, разбежавшись, зачем-то торможу у самого края и зависаю над пропастью. И так без конца.

Не выдержав, я сама толкаю бедра вперед и обхватываю Марка ногой, вжимаю его в себя, вынуждая войти до упора.

— Блять… — Жар его дыхания опаляет мою шею, горячие губы утыкаются в излом у плеча, пробивая тело еще одним уколом удовольствия.

Я стону и суетливо дергаюсь. Отмерев, Марк начинает двигаться. Резко и быстро, набирая дикий темп. Я снова теряю ориентиры в пространстве.

— Марк… Еще…

Он вбивается в меня сильнее. Закрыв глаза, я могу только прижиматься к нему изо всех сил, ощущать, как он двигается во мне, слушать, как наши тела пошло ударяются друг о друга.

Поцелуи смазываются. Я впиваюсь в плечи Марка кончиками ногтей, одновременно пытаясь и удержаться на ногах и притянуть его тело еще ближе к своему.

Жар окутывает нас с головы до ног, воздух вокруг тяжелый и влажный настолько, что проникает в легкие с трудом. В ушах стоит гул, через который почти не проникают внешние звуки.

С глухим стоном Марк ускоряется. Кажется, я вскрикиваю.

Ощущения становится невыносимыми. Я то мечусь в пределах того ничтожного пространства, что еще существует между стеной и Марком, то застываю, сжавшись и в очередной почти взлетев к пику, пока наконец выкручивающая жилы мука не оборачивается самым сильным оргазмом в моей жизни.

Глухой стон Марка проносится по моему телу разрядом тока, отчего расходящаяся внизу живота пульсация будто на мгновение прекращается, но только чтобы стать еще ярче и приятнее. Я вздрагиваю от особенно ощутимой вспышки и на выдохе не могу сдержать тихого всхлипа.

Зарывшись носом в изгиб моей шеи, Марк делает еще несколько толчков и каменеет, едва я чувствую, как внутрь выплескивается сперма. Ноги тут же подкашиваются, причем у нас обоих.

Как только Марк выходит из меня, я сползаю по стене вниз, мечтая свернуться прямо здесь, на полу, в комочек и пролежать так сколько потребуется. Тело до сих пор будто обнаженный провод, и ощущений слишком много.

— Блять… — Раздается вдруг в тишине.

Вздрогнув, я резко открываю глаза и сразу вижу застывшего напротив Марка. У него шальной, еще пьяный от оргазма взгляд, в котором патока удовольствия медленно размывается выплескивающимся из берегов ужасом осознания.

Его реакция отрезвляет меня за секунду. Воспоминания наполняют голову, мысли проносятся в голове очищающим ураганом, после чего возвращаются привычные гнев, обида, стыд и вина.

Я отвратительна самой себе. Да и Марк отвратителен мне не меньше.

— Альбина… — выдыхает он виновато, так и не отведя взгляд от моего лица. — Прости.

Я трясу головой. Кажется, по щекам бегут слезы, но сил убедиться нет.

— Уходи, — сиплю я, уставившись в темный пол. — Просто… уходи.

Глава 22

Я ныряю в работу с головой. Сразу двое бариста берут отпуска на ближайшие четырнадцать дней, и управляющая Аида идет мне навстречу: ставит мои смены в график чаще, чем положено Трудовым кодексом, и заботящимся о здоровье сотрудников Ярославом.

Свободного времени почти нет, а значит нет и сил на рефлексию, и даже эмоции. Я работаю, работаю и еще раз — работаю.

Если до недавнего времени мне думалось, что не существует такой усталости, при которой серьезные тревоги отходят на второй план и перестают беспокоить, то теперь знаю: существует. Можно вымотаться достаточно, чтобы ввергнуть душу в спячку хотя бы ненадолго.

Я чувствую себя виноватой перед Бусинкой, вновь вынужденной проводить уйму времени в одиночестве, и свободные от работы часы провожу исключительно дома. Что, впрочем, несложно.