Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 20)

Я не такой человек. Мне важно объясниться, донести до другого свою позицию и его выслушать тоже. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но иначе не получается.

Отступив, я кивком приглашаю Марка войти. Дверь за ним закрывается через несколько секунд. Теперь мы одни.

Впервые за очень долгое время между нами нет буфера в виде присутствия других людей или на худой конец — декораций внешнего мира. Уединение ощущается покалыванием в коже и мутным беспокойством в душе.

Я борюсь с порывом съежиться, когда Марк, еще не сдвинувшись с обувного коврика, принимается осматриваться. Бегло, почти вскользь, но мне достаточно. Словно перед взглядом Марка сейчас не чужая квартира, а что-то куда более личное и действительно важное.

Качнувшись, он скидывает с ног туфли и, сделав два шага вперед, останавливается. Расстояние между нами непривычно мало, мне хочется увеличить дистанцию.

Только бы не улавливать шум тяжелого дыхания, жар до сих пор пылающего после драки тела, яркий запах туалетной воды с легким флером пота. Марка вдруг становится слишком много. Кажется, никогда прежде его присутствие не ощущалось столь острым и неумолимым.

— Идем в гостиную, — заговариваю я тихо, и Марк сразу согласно кивает.

Спина под его возможно надуманным взглядом горит весь тот ничтожный путь, что пролегает через короткий коридор. Едва миновав дверной проем, я нервно оборачиваюсь и прочищаю горло, но не успеваю ничего сказать.

Издав тихий зазывающий писк, Бусинка спрыгивает с дивана и насторожено, однако смелея с каждым шагом, подходит к Марку. Принюхивается к измазанным в пыльной грязи брюкам, морщит мокрый нос, а затем, вильнув хвостом и потеревшись о мужские ноги пухлым боком, садится и ожидающе запрокидывает голову.

Рядом тихо фыркает Марк.

— Еще не забыла меня, булка? — интересуется он, посмеиваясь. Опустившись на уровень Бусинки, он протягивает к ней руку и та охотно тыкается круглой головой в подставленную ладонь.

Прошел месяц, а она его узнала.

Отвернувшись, я смаргиваю мгновенно проступившие слезы. Встреча Марка и Бусинки колет в сердце толстой, неповоротливой иглой: когда-то я верила, что все наши вечера будут такими.

Минуту спустя Марк поднимается. Я успеваю заметить, как он вдруг непроизвольно морщится и на миг касается ребер.

— Дать тебе что-нибудь из заморозки? — Слова срываются с моих губ быстрее, чем приходит мысль, что проявлять заботу не нужно.

— Зачем? — хмурится Марк.

Я раздраженно фыркаю, злясь то ли на себя, то ли на его игру в непонимание.

— Синяки будут не такие сочные.

— Нет никаких синяков.

— Конечно, — кивнув, я обращаю взгляд на Бусинку, лишь бы не рассматривать Марка на предмет скрытых травм. Это не мое дело.

Словно ничего необычного не случилось, Бусинка усердно, раскачиваясь как лодка в буйном океане, намывает лапы и бока. Мы больше ей неинтересны. Даже явившийся внезапно Марк. Минут через десять, устав от гигиенических процедур, она и вовсе свернется в комочек и уснет. Прекрасная нервная система.

— О чем ты хотел поговорить? — выдавливаю я из себя в конце концов, не желая оттягивать момент наступления истины до утра.

Марк не отвечает сразу. Не выдержав, я бросаю на него якобы случайный взгляд, однако прятаться необязательно: синие глаза устремлены в темное окно, но, похоже, на самом деле куда дальше. У Марка отрешенный вид.

Его хриплый голос разрезает тишину:

— Я тебе верю.

Я замираю, подавившись воздухом. Сердце, сорвавшись, улетает вниз и зависает в свободном падении, и в груди разрастается затягивающая в бездну пустота.

Можно подумать, что признание Марка логически следует из проявленного им намерения поговорить, но прямо сейчас разум слабее чувств. Мне… больно.

Нужно порадоваться: правда, похоже, восторжествовала. Мое доброе имя не будет опорочено клеймом бездушной мажорки и убийцы. Да и Марк наверняка станет ненавидеть меня чуточку меньше.

Нужно порадоваться. Но не получается.

Я словно впервые в полной мере осознаю степень утраченного.

Если бы эти слова прозвучали полгода назад, все могло сложиться совершенно иначе.

— Веришь? — Голос подчиняется с трудом: сиплый и сломленный, он едва слышен в полной тишине.

— Да, — Марк отрывисто кивает и поворачивается ко мне. Синие, оттаявшие глаза находят мои, и я не решаюсь нарушить зрительный контакт, как бы тяжело ни было. — Верю.

Я сглатываю. По привычке тянусь к предплечьям — мне нужно что-нибудь, какой угодно якорь, только бы не утонуть в пучине захлестывающих эмоций, — но, вовремя опомнившись, завожу руки за спину.

— Что изменилось с вечера?

Марк тяжело вздыхает. Нервно проводит ладонью по лицу и коротким волосам, трясет головой.

Я наблюдаю за ним. За его резкими, будто сломленными и вместе с тем наполненными силой движениями, за проступающим под натянувшейся тканью рубашки рельефом крепкого тела, за вздымающейся грудной клеткой, следую за венами на предплечьях к запястьям и пятнам засохшей крови на костяшках.

— Я не смог выбросить твои слова из головы, — роняет он вдруг, выдергивая меня из состояния странного сонного паралича. — Прокручивал в голове все, что узнал о тебе. Как ты себя вела. Как меня это смущало. — Он презрительно хмыкает, и я дергаюсь, а затем понимаю, что в этот раз его презрение направленного на самого себя. — Ты иногда была такая… наивная. Я думал, это притворство. С твоим-то социальным статусом… Ну какая могла остаться наивность? — Он снова качает головой. — В общем, я решил проверить все еще раз. Просто чтобы быть спокойным. — Горький смешок. — Проверил, блять.

Я обнимаю себя за плечи. Ругательства из уст Марка звучат непривычно. Его злость ощутима физически, и меня мутит. От своей и его боли, от исходящих от Марка ярости и отчаяния.

— С кем ты поговорил? — уточняю я, с трудом сосредоточиваясь на действительно важном. — Охрана отца проигнорировала все мои звонки. Вряд ли кто-то кроме них и, собственного, папы… — Я невольно запинаюсь: не помню, когда последний раз называла отца столь доверительно-ласково, не знаю, почему это слово вылетает из меня сейчас. — К-хм, да, никто кроме них, наверное, ничего не знает. Но они точно не стали бы говорить с тобой.

— Еще бы, — хмыкает Марк. Насмешливо и почти по-доброму, словно мы на одной стороне баррикад.

Я сжимаю ладони, кончики ногтей впиваются в кожу до боли. Дышать становится проще.

— Тогда кто?

Он вздыхает.

— Нашел тех ментов, что пытались заткнуть мне рот три года назад.

Я бросаю на него удивленный взгляд, а затем невольно охаю, когда картинка перед глазами накладывается на смысл прозвучавших только что слов:

— Ты подрался в полиции?! — Вряд ли он успел побывать где-то кроме. На дворе давно ночь.

Марк морщится и недовольно дергает правым плечом.

— Забей.

— Господи… А если они тебе что-нибудь сделают? — Варианты возможных последствий раскручиваются в моей голове с безумной скоростью. — Тебя могут посадить!

— Не будет ничего, — бросает Марк нетерпеливо. — Это не первая наша с этим придурком драка.

— Не первая? — Я не могу поверить. В голове не укладывается, что Марк может быть таким жестким, агрессивным и безбашенным.

Он только пожимает плечами:

— Никак не сойдемся во мнении, что отличает мента от мусора.

— Марк…

— Ты спросила — я ответил. Ничего он не сделает. Или сам сядет за взятку.

— Ты дал ему взятку?

— А ты думала, он бесплатно зачирикает? — интересуется Марк саркастично. — Не хотел разрушать твое представление об идеально справедливом мире, принцесса.

Я вздрагиваю.

— Прости, — произносит он одну короткую паузу спустя. — Я злой до бешенства. Не на тебя, — добавляет он неожиданно и синий взгляд проходится по моей замершей фигуре почти с жалостью. — На себя. На твоего папашу-ублюдка. И на продажных ментов, как видишь, особенно.

Марк пытается шутить, но мне совсем невесело. В мыслях такой бедлам, что выловить из их свихнувшегося, поющего вразнобой хора хотя бы одну здравую и нужную нет ни сил, ни возможности.

— Я… не знаю, что сказать, — признаюсь я честно. У меня нет ресурса, чтобы держать лицо.

— Понимаю, — отвечает он глухо.

Я слабо киваю в ответ.

В горле стоит ком, хотя слез нет. Тишина, установившаяся в нашем обоюдном молчании, с каждой секундой ощущается лишь большим мучением.