Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 18)

Я успеваю уловить промелькнувшую на его лице улыбку и услышать ласковое: «Да, Лен…», от которого внутри разливается горечь апатичной зависти. Никто не говорил со мной, вкладывая в каждое слово столько душевного тепла и умиротворенной радости, будто не желая растратить зря любую, пусть и заурядную, возможность для демонстрации любви.

Сглотнув вставший в горле ком, я возвращаю свое внимание к Марку. Он отрывисто кивает.

— Веди.

На подрагивающих ногах я разворачиваюсь к нему спиной и кивком прошу идти следом. Мы пересекаем кассовую зону, пока Вика недоуменно смотрит нам в спины, затем внутренние помещения для персонала, избегая кухни (боюсь, окажись Марк там, минуя санитарные норм, Ярославу это не понравится), и наконец попадаем на улицу через черный выход.

Я жадно втягиваю в себя теплый летний воздух, будто вопреки законам мироздания все-таки надеюсь вдоволь надышаться перед смертью. Позади хлопает дверь.

Слышно, как Марк делает несколько шагов вперед и останавливается в ожидании. Пора.

Я разворачиваюсь к нему лицом и смотрю в глаза, хотя от волнения и страха — перед чем, сама не знаю, — окружающий мир словно покрывается рябью. Губы дрожат, и на миг кажется: у меня не получится выдавить из себя ни слова, но все случается быстрее, чем я успеваю отдать себе отчет в том, что делаю и говорю:

— Я невиновата, — вырывается у меня с отчаянием, и Марк мгновенно ощетинивается, покрывается непробиваемой броней с головы до ног, и становится ясно: нужно спешить, иначе он не услышит моей правды, скрывшись за глухой стеной собственной боли. — По крайней мере не так, как ты думаешь. Я потеряла сознание. В день аварии.

Синие глаза вспыхивают несогласием. Марк открывает рот, явно намереваясь возразить. Возможно, хочет предположить, отчего мне вздумалось упасть в обморок. Наверняка в его мыслях уже есть вариант или два, при которых вина полностью за мной.

— Нет! — Я яростно трясу головой, и кончики волос секут мои щеки. — Не потому, что обдолбалась или напилась, или что еще ты мог придумать? Я просто потеряла сознание! Без всякой причины, понимаешь? Я просто ехала, Марк, я просто… ехала. Трезвая и выспавшаяся. — Опустив голову, я смотрю на носки собственных кед сквозь застилающие глаза слезы и пытаюсь бороться со сдавливающим горло рыданием. — Я не виновата. Я. Не. Виновата.

— Врешь. — Голос Марка звенит. От напряжения и боли, давно обратившейся в ненависть.

Я вскидываю голову. Наши взгляды встречаются, и в его — только бездонная тьма. Он не слышит. И не верит.

— Я не вру!

Его тонкие губы кривятся в отвращении.

— Ты врешь. Снова врешь, Альбина. Как тебе с собой живется? Вообще совесть не мучает?

У меня не хватает сил вытерпеть сочащееся из Марка отторжение. Мне больно до такой степени, что хочется живьем содрать с себя кожу прямо у него на виду — только бы доказать, что я нормальная. Из плоти и крови, а не из гнили и лжи.

— Я не вру! — Мой всхлип на половине пути превращается в вопль, и Марк вздрагивает, словно ощутив эту боль в себе. — Меня проверили после аварии с головы до ног. Я могу тебе показать: выписки, заключения, МРТ, КТ, анализы — все есть. Все с датой! Везде написано, почему. Я не знала про твоего брата! Мне никто не сказал. — Я давлюсь очередным спазмом рыдания и прижимаю к лицу ладонь. — Я не знала!

Заставшая на лице Марка маска покрывается трещинами. Неохотно, как плохо смазанный механизм, движутся мышцы. В уверенной в своей правоте ненависти на миг проявляется сомнение. И тут же исчезает.

От бессилия у меня подкашиваются ноги. Не верит.

Он не верит.

— Я говорил с ментами, — выплевывает он. — Все сказали мне одно и то же: что ты была под чем-то. Что тебя все равно отмажут. — Он презренно хмыкает. — Что с твоим папашей мне не тягаться, и, если я не хочу сам оказаться виноватым и сесть, то должен заткнуться. Серьезно думаешь продать мне свою сказку про обморок?

Я пытаюсь возразить — и не могу. Все, что рассказывает Марк, бьет в мои уязвимости, разрушая последние опоры.

Рыдания становится истерическими и не поддаются контролю. Я дышу со свистом и уже ничего не вижу сквозь беспрестанно льющиеся слезы. Марку совершенно невдомек, что значит вскрывшаяся сейчас правда для меня самой.

— Если бы все было так, как ты стелешь, — продолжает он теперь со сдерживаемой яростью, холодно и клинически рационально, — то твоему папаше не пришлось бы тебя отмазывать. Спускать указания ментам и угрожать моей семье. Ты и так была бы невиновна.

— Марк… — Сил хватает только на сиплый шепот.

Он дергает головой. Шагнув вперед, нависает надо мной, не разрывая зрительного контакта.

— Прекращай этот спектакль. Я никогда не поверю, что твой папаша вместо того, чтобы выставить тебя невинной овечкой, сказал ментам, что ты обдолбанная села за руль.

Среди моих полузадушенных всхлипов проклевывается истерический смех. Марк замирает, и я, икая, сообщаю ему самую важную переменную для его прежде неверных расчетов:

— Все так. — Я киваю, продолжая давиться вдохами, и подвываниями. — Но ты не учел кое-что важное. — Марк хмурится. Собирается ответить, но останавливается. — Ему было на меня плевать. Как и на всех остальных людей в принципе. — Я горько улыбаюсь через плотно сжатые губы и перевожу взгляд с его лица на собственные руки.

Запястья ожидаемо исцарапаны. С отстраненной озадаченностью я прикидываю, чем закрыть кожу рук по возвращению в зал.

Марк ничего не говорит.

— Скорее всего полицейским ничего не объясняли. — Мой голос звучит неожиданно ровно, безжизненно. — Просто приказали не заводить дело. Они додумали сами и решили припугнуть тебя, чтобы не было проблем потом. Вот и все.

Вот и все.

Глава 19

Несколько часов до завершения смены я провожу, борясь с то и дело подбирающимися к горлу рыданиями. Если в кофейне нет желающих сделать заказ, то каждые пять — десять минут Вика косится в мою сторону с молчаливым беспокойством и красноречивым недоумением одновременно.

Не представляю, что она думает о сегодняшней сцене и вернувшейся после мне с опухшими от слез глазами. Душевных сил для беспокойства о чужом мнении попросту нет. Я истратила на Марка все до крупицы.

Марка, чье побелевшее от гнева лицо до сих пор стоит перед моим мысленным взором, вызывая в сердце тянущую боль. Когда я принялась по второму разу объяснять, что случилось в день аварии и какие медицинские документы могут подтвердить мои слова, он не стал слушать.

Я испытываю тошноту, едва только вспоминаю о том, с каким презрением и… омерзением он посмотрел на меня напоследок. А затем, молча повернувшись, ушел. Бежать за ним следом не было смысла.

Он мне не поверил.

И не поверит никогда.

Отмывая посуду после едва ли не оптового заказа смузи, пока за моей спиной Вика радостно приветствует новых гостей, я снова сражаюсь со слезами и пытаюсь убедить себя, что это неважно. Какой бы ни была причина аварии, для Марка, поверь он в правду, ничего не изменится.

Факт остается фактом: его маленький брат погиб под колесами моей машины, и за рулем была я. Едва ли о таком можно забыть.

Да, наверное, ненависть Марка стала бы слабее, сдержаннее. Из творца его беды я превратилась бы в трагичное обстоятельство, неодушевленную причину, вызвавшую катастрофу по случайности. Ту самую, что ненавидишь всем сердцем и мечтаешь обратить в пыль, хотя отлично понимаешь: ни ты сам, ни обстоятельство ни в чем не виноваты.

Так какая мне разница теперь? Марк уже отомстил. Наши отношения — и без того ненастоящие, — давно разрушены и восстановлению не подлежат.

Ничего не изменится. Пусть думает, что хочет.

В мыслях я твержу одно и то же уже третий час подряд, однако облегчения и тем более покоя нет. Мантры о самоценности и ответственности только за собственные суждения, а не чужие, ничуть не помогают.

Я не в силах переварить несправедливость. К себе. К Марку. К его маленькому, до сих пор остающемуся для меня безымянным, маленькому брату.

Наверное, именно внутренний дискомфорт заставляет меня забыть о гордости и тем же вечером открыть давно спустившийся вниз ленты мессенджера чат с Марком. Пару минут я смотрю в окно диалога, не различая букв и слов, а затем откладываю телефон на диван и иду за коробкой с документами.

Заложенная бабушкой привычка не выкидывать выдаваемые в клиниках бумажки впервые играет мне хорошую службу. Выписок из больницы набирается целая стопка, и я удовлетворенно киваю.

Даты, подписи, печати — вот мои доказательства. Анамнез описан подробно, везде так или иначе отмечено, что я потеряла сознание за рулем без причины. Длинная лента анализов крови еще одно тому подтверждение.

Я делаю фотографии. Методично, лист за листом, а затем открываю чат и отправляю Марку с два десятка файлов. Мои возможности оправдаться исчерпаны. Если и теперь он откажется мне верить, придется смириться.

Я жду ответа несколько часов, хотя хорошо понимаю, насколько нереально его получить. Две полупрозрачные галочки напротив ленты фотографий не окрашиваются в синий даже к полуночи.

Марк либо игнорирует мои сообщения, либо… Второй вариант кажется нереальным. Кто в двадцать первом веке выпускает телефон из рук больше, чем на час? Марк, которого я знала, всегда был на связи.

Надо бы прекратить обновлять мессенджер раз в две секунды, но остановиться мне не под силу. Снова и снова я тяну окошко вниз, чтобы еще раз испытать беспросветное разочарование. Марк не читает и статус «был в сети недавно» под именем его контакта кажется издевкой.