Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 16)
…Не может быть…
В квартиру я почти вваливаюсь. Мысленный поток мутный, словно отравленный, высыхающий ручеек. Глаза печет. Сердцебиение настолько частое и громкое, что сосредоточиться на окружающей среде очень сложно. Я и дышу с перебоями.
Бусинка, как и положенно любой уважающей себя кошке, уже сидит у порога и мое появление встречает недовольным писком: время ужина и приема противных лекарств наверняка прошло. Почувствовав приветственное прикосновение к ноге, я вдруг несдержанно всхлипываю. Просто потому, что кто-то все еще ждет и любит меня.
— Прости, — шепчу я хрипло и, склонившись к Бусинке, принимаюсь почесывать ее за ухом. Хочется подхватить пушистую теплую тушку на руки и стиснуть в объятиях, но моя кошка не из тех, кто одобряет подобное нарушение границ.
Принимая ласку, Бусинка довольно мурчит и, хаотично петляя, трется о мои ноги, а у меня немного кружится голова от резкой смены позы. И от перевернувшегося несколько часов назад вверх тормашками мира.
Пошатываясь, я бреду в ванную. Мою руки и несколько раз плескаю в лицо ледяной водой несмотря на накрашенные тушью ресницы. С отупелым равнодушием замечаю, что снова успела расцарапать запястья — наверное, еще на улице около ЗАГСа. Кожа красная и местами в капельках крови, однако физической боли я не чувствую, даже когда с усиленной сосредоточенностью пытаюсь сфокусироваться на собственных ощущениях.
Ничего. Ни голода, ни жажды, ни дискомфорта. Словно я не живой человек, а мумифицированное чучело.
На полном автопилоте я кормлю Бусинку паштетом и даю лекарства, а после через силу отправляюсь в душ. Грязь сегодняшнего дня нужно смыть.
Вода обжигает — и это первое, что мне удается почувствовать за эти долгие часы. Я стою под душем долго, чуть ли не до потери пульса. Жаркий и влажный воздух застревает в горле, я начинаю задыхаться. Выбираться из ванной приходится с трудом.
В теле — неподъемная тяжесть. Веки слипаются, хотя за окном едва начинает смеркаться. Из последних сил я раскладываю потрепанный временем диван и забираюсь под одеяло. Бусинка запрыгивает следом за мной и принимается мять лапами край подушки. Я зажмуриваюсь и отключаюсь под ее тихое мурлыканье.
Мне снится авария. Полуправда — полуложь. Сотканная из реальности и фантазий пыточная иллюзия.
Как и тогда, я сажусь за руль и нервно вздыхаю, прежде чем выехать с парковки на дорогу. Мандраж новичка, лишь недавно получившего права, накрывает меня каждый раз.
Водила я крайне аккуратно. Настолько, что сопровождавшая меня всюду охрана не удерживалась от шуток: привыкшим к опасности мужикам доставляло мало удовольствия плестись за мной на черепашьей скорости. Я, однако, на их уговоры прибавить газу не поддавалась: зима, на дороге непонятно что, а у меня почти не опыта.
Однако во сне что-то меняется. Без всякой причины я вдруг решаю погонять. Набираю запредельную скорость и несусь по дороге, наплевав на оживленное движение и гололед.
На улице огромными хлопьями падает снег, видимость отвратительная, а я смеюсь, будто сумасшедшая, и мчусь по белоснежному полотну. Водители кричат мне вслед, десятки гневных гудков сливаются в единый возмущенно-предупредительный вопль. Мою машину внезапно и резко заносит на повороте, и я теряю управление.
В глаза бьет вспышкой света. Словно из ниоткуда прямо на дороге появляется Марк. Вопреки всем законам Вселенной время останавливается.
В моем сне Марк выглядит иначе. Как самый обычный студент.
На нем модная куртка из масс-маркета — у нас в таких ходит половина универа, — грязно-синие джинсы и черные, плохо зашнурованные мартинсы. На голове нет шапки, темные волосы взъерошены и торчат в разные стороны, на тонких губах играет беззаботная улыбка, в синих глазах — ни капли холода.
Марк явно с кем-то говорит. Слушает, внимательно кивая, а потом смеется, запрокинув голову. На плече болтается потрепанный небрежностью хозяина битком набитый рюкзак, и он поправляет его правой рукой, а левую протягивает куда-то вперед, словно приглашая за нее взяться.
У него девушка? Мой взгляд молнией устремляется в ту же сторону.
В двух шагах от Марка, смешно перебирая короткими ногами в зимнем комбинезоне, идет маленький мальчик. От тянет к брату руку, даже не оглядываясь, и на миг я улыбаюсь в умилении.
А затем осознание обрушивается на меня снежной волной. Ход времени возобновляется.
Я снова в несущемся вперед и отказывающемся тормозить внедорожнике. Сердце улетает вниз, и я кричу, но Марк не слышит меня.
Я просыпаюсь от собственного вопля.
В комнате темно. Только круглые глаза подскочившей рядом Бусинки смотрят на меня с безотрывным беспокойством.
Из горла вырывается какой-то совершенно дикий, бесконтрольный всхлип, и я зажимаю рот ладонью. Слез нет.
Мне очень-очень плохо. Я как никогда в своей жизни хочу позвонить Марку.
Я хочу услышать его голос. Я хочу рассказать, что все было совсем не так.
Глава 18
Со дня развода проходит больше недели, но легче не становится. Я приспосабливаюсь жить с еще одной болью внутри и выворачивающим наизнанку душу чувством вины. Хожу на работу, приветливо улыбаюсь гостям кофейни вопреки собственным чувствам и стараюсь не плакать каждые пять минут.
Смерть маленького брата Марка — трагическая случайность, разумом я это понимаю. Однако не задумываться о собственной к ней причастности невозможно. Спустя три года я опять гадаю — правда, куда отчаяннее прежнего, — существовал ли реальный шанс этой аварии избежать.
Я знаю, что нет. Ничего в моем тогдашнем состоянии не предвещало проблем. Увы, доводы разума, сколь бы рациональными и объективными они ни были, не избавляют от терзаний и не успокаивают совесть.
Мое восприятие случившегося штормит: от остро-болезненного понимания произошедшего до холодно-отстраненного анализа фактов. Я не представляю, как принять и смириться с тем, что я, пусть и бессознательно, сбила ребенка насмерть.
В моменты властвования рассудка над эмоциями мне все равно никак не удается решить, что делать дальше. Набравшись смелости, я даже предпринимаю несколько попыток связаться и с бывшим личным помощником отца, и с каждым из моих охранников тех лет, но никто из них не отвечает ни на мои звонки, ни на сообщения. Очевидно, разговаривать со мной теперь, когда отец им не платит, они не планируют.
Узнать, что случилось в день аварии на самом деле, больше не у кого. Других источников информации — кроме Марка, — у меня нет. Вот только, как и я сама, он явно посвящен лишь в часть правды.
Выяснить бы, кто и что именно ему сказал…
В сравнении с остальным осознание очередного вскрывшегося только спустя время предательства со стороны отца отзывается в моей душе лишь приглушенным отголоском застарелой боли. Решить проблему самым выгодным для себя способом, не считаясь с чужими чувствами, вполне в его духе. Удивления я не испытываю.
Наверное, именно в день аварии, так и не дождавшись от отца звонка, я начала осознавать его полное ко мне безразличие. Последующие годы убедили меня в правоте собственных суждений окончательно. В его глазах я была маловыгодным, почти ненужным активом — и избавиться не с руки, и возиться не хочется.
Нетрудно догадаться, что скандальная история об аварии с моим участием и гибелью маленького ребенка, была ему совершенно ни к чему.
Я почти уверена, что во всех официальных бумагах этой аварии не существует, а брат Марка умер от естественных причин или по вине кого-нибудь другого. Один звонок моего отца — и все было решено. Вот так цинично и просто.
Теперь мотивы Марка кристально ясны, и его поведение больше не выглядит нелогичным и беспочвенным. Напротив, при здравом рассуждении я заключаю, что оно вполне закономерно.
Легальными методами моего отца он бы не переиграл никогда. Да и меня — будь я действительно виновна, как считал Марк, — он не достал бы тоже. До ареста влияние отца была грандиозным и почти бескрайним и даже после оно, подозреваю, отчасти сохранилось.
Все эти дни меня мучает вопрос: как бы я поступила, оказавшись на месте Марка? Как бы жила с мыслью, что убийца дорого мне человека не понес ни ответственности, ни наказания?
Я не могу ответить уверено, но тем не менее ощущаю мгновенно зарождающийся в душе протест, что сам по себе служит подтверждением: у меня бы тоже не получилось смириться. Дошла бы я до мести — да еще столь грязной, — или бы не сделала ничего?
У меня нет ответа. Месть кажется чем-то страшным и неприемлемым, однако и бездействие — тоже. Оно равноценно предательству. Ничего не сделать — значит признаться в собственном бессилии и нежелании бороться.
Найти верное решение этой моральной дилеммы не удается даже в теории, хотя я размышляю над ней едва ли не круглосуточно. Рядом нет никого, кто мог бы обсудить это вместе со мной. Кого-то опытного, прожившего долгую и непростую жизнь. Искать совета не у кого.
У меня столько вопросов… Часть из них я предпочитаю игнорировать. О других думаю слишком часто.
О том, почему мне и в голову не пришло узнать Марка получше, а не бросаться в омут с головой. О том, как я не заметила его истинного отношения раньше?
Его неприязнь. Отстраненность. Закрытость.
Его полную во мне незаинтересованность — очевидную до боли теперь.
Я была столь слепо в него влюблена, что любые крохи внимания с его стороны казались мне божественным благословением. Да и неоткуда мне было знать, что отношения любящих людей строятся иначе.