Диана Шнайдер – Код хаоса и порядка (страница 4)

Его пальцы привычно зависли над клавиатурой. Он открыл раздел комментариев. Ему не свойственно было лезть в душу или давать советы — для этого существовала Мейбл со своим дипломом и привычкой вламываться в чужие границы. Но нужно было просто дать знак: Я вижу. Продолжай.

Он полез в закладки — там хранилось всё, что когда-либо привлекало его внимание: от криминалистических статей до фотографий старых карт. Он нашёл в поисковике репродукцию — старинную географическую карту Ливерпульского залива с пометками капитанов. Нечто, связывающее прошлое из её поста с настоящим. На карте были обозначены старые доки, многие из которых давно снесли или перестроили. Но координаты — координаты остались теми же. Он вставил ссылку и подписал, как всегда, без обращений, без «Здравствуйте» или «С уважением». Просто факт, брошенный в пустоту:

«Карты меняются. Но координаты остаются. О.У.»

Он отправил сообщение и откинулся в кресле, наблюдая, как строка «комментарий ожидает модерации» мгновенно сменилась на «опубликовано». Уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он поймал себя на том, что уже несколько минут смотрит на экран в ожидании ответа. И осадил себя: она не обязана отвечать. Она и не ответит. Что должно поменяться? И вообще, у тебя работы по горло. Он заставил себя отвернуться от монитора. Потянулся к ближайшей стопке бумаг — отчёты по текущим делам, запросы из прокуратуры, бесконечная бюрократическая лента, которая никогда не кончалась.

Успокоенный этим маленьким, точным действием — комментарием, похожим на маячок в тумане, — он попытался нырнуть в работу. И именно в этот момент на его личном телефоне, лежавшем под слоем каких-то распечаток, завибрировал сигнал. Не звонок. Сообщение. Уайт нахмурился. Круг людей, которые могли писать на его личный телефон и этот номер, умещался на пальцах одной руки, и ни один из них не сулил ничего хорошего. Отец звонил только по воскресеньям. Харрис — если случалось что-то экстраординарное. И Мелоди. Он откопал аппарат из-под вороха бумаг, смахнул с экрана крошки от печенья (когда он успел съесть печенье? он не помнил, чтобы покупал печенье) и посмотрел на экран. Отправитель: «Мелоди».

Сообщение было выдержано в её фирменном телеграфном стиле, где каждое слово было рубленым, а каждая точка — похожа на укол булавки:

«Тиффани. Пятница. Весь день. Мне надо уехать по делам. Если откажешься, оставлю её с Кристал.»

Уайт зажмурился, потирая переносицу. Он даже не заметил, как его пальцы сжали телефон сильнее, чем следовало. Перед глазами встали два образа. Первый — шестилетняя Тиффани с её не по годам взрослым, оценивающим взглядом. Темные волосы, собранные в хвостик, который вечно распадался. Серьёзное личико, когда она рассматривала его кабинет в прошлый раз и спросила: «Пап, а почему у тебя так много бумаг и так мало игрушек?» Он тогда не нашёлся, что ответить. Второй образ — Кристал. Подруга Мелоди. Розовые волосы, пирсинг в брови, бесконечные разговоры о «свободном творчестве» и «энергетических практиках». Её карьера «свободной артистки перформанса» вызывала у Уайта стойкое желание написать аналитическую записку о вреде отсутствия профессиональной квалификации. Оставлять с ней дочь?На целый день?

Выбора, как всегда, не было. Между безответственностью и отцовским долгом он, как всегда, выбирал долг. Даже если это означало провести целый день, пытаясь ещё раз объяснить дочери, чем он занимается на работе, и одновременно не забыть накормить её чем-то, кроме пиццы и печенья из автомата. В прошлый раз, когда Тиффани была у него, они ели пиццу три дня подряд. На четвёртый она заявила: «Пап, если я съем ещё один кусок, я стану круглой». Пришлось экстренно осваивать рецепты макарон с сыром.

Уайт: «Буду в восемь. Что ей взять с собой?»

Ответ пришёл почти мгновенно, будто Мелоди держала телефон в руке и ждала. Он даже представил, как она сидит где-то в своей минималистичной квартире и стучит ногтем по экрану в ожидании его капитуляции.

Мелоди: «Книгу. Остальное — твоя головная боль. И, Освальд… не грузи её своими расследованиями. Она ребёнок.»

Последняя фраза была лишней. И Мелоди это знала. Но не могла отказать себе в удовольствии ткнуть его носом в то, что он, по её мнению, постоянно упускал из виду. Будто он сам не знал, что Тиффани — ребёнок. Будто он не думал об этом каждую минуту, когда она была рядом, и каждую минуту, когда её не было. Уайт фыркнул, отложил телефон экраном вниз. Глубоко вздохнул. Сгрёб со стола ворох бумаг, которые успел рассыпать в поисках телефона, и попытался сосредоточиться на работе.

Перед ним лежали дела о серии убийств со взломом и кражами в южном округе. Три эпизода, одинаковый почерк, никаких зацепок. Обычная рутина. Но слова Мелоди всё ещё звенели в голове: «не грузи её своими расследованиями». Он вспомнил, как в прошлый раз Тиффани застала его за разбором фотографий с места преступления. Он успел свернуть окно, но она уже увидела. Спросила: «Пап, а почему там кровь?» Он сказал: «Это краска». Она посмотрела на него тем самым взрослым взглядом и ничего не ответила. А потом, через час, спросила: «А краска бывает такого цвета?» Он соврал. Снова. И это было хуже всего.

Уайт отодвинул бумаги, посмотрел на монитор. Блог Айрис всё ещё был открыт. Он обновил страницу. Под его комментарием появился ответ:

«Спасибо. Я как раз искала, куда пойти дальше. Координаты помогают. А.М.»

Уайт перечитал три раза. Коротко. Сухо. Не веря своим глазам. Он резко закрыл вкладку. Посмотрел на телефон, лежащий экраном вниз.

— Возможно, мисс Мюррей, — буркнул он в пустоту кабинета.

За окном моросил дождь. Клейвуд просыпался, натягивая на себя серое одеяло очередного пасмурного утра. А Освальд Уайт, ловкий стратег, мастер распутывать чужие кошмары, сидел в своём кресле и пытался придумать, как провести день с дочерью так, чтобы не наврать ей снова. Однако это была только маленькая часть огромной конструкции, которую он сам же и выстроил вокруг себя. Он потёр переносицу, чувствуя, как привычная тяжесть в висках начинает пульсировать в такт дождю за окном.

_____

Переговорная на втором этаже участка, в дальнем, вылизанном углу для руководства и их визитов, была антиподом кабинета Уайта. Здесь царил стерильный порядок, от которого слезились глаза. Длинный стол из светлого дерева, шесть одинаковых кресел, доска для флипчарта с девственно-белым листом. Воздух пах тяжёлым дорогим парфюмом, важными решениями и ожиданием. И в эту вакуумную камеру предстояло запустить реактивную смесь.

Первым вошёл Кай Хилл. Безупречный, в свежеотглаженной рубашке и тёмно-синем пиджаке. В руках — не папка, а плоская картонная коробка. Его лицо было привычной маской сдержанности, но в уголках глаз лежало напряжение, которое не стёр даже утренний контрастный душ. Он поставил коробку на край стола и занял место в конце кабинета у окна — позиция, позволяющая контролировать всё пространство. Оттуда было видно и дверь, и каждого сидящего, и даже отражение в стекле.

Следом вплыл Дейв Картер. Он внёс в комнату запах своего одеколона и расслабленной энергии, которой здесь категорически не предполагалось. Увидев Кая, он коротко кивнул.

— Хилл. Слышал, переоформили тебя. Поздравляю. Теперь будешь на нас, простых сержантов, с высока смотреть?

— Буду, Картер, — отозвался Кай, не глядя на него, проверяя что-то на телефоне. — Начну, пожалуй, с тебя.

Картер усмехнулся, плюхнулся на стул слева и откинулся, закинув ногу на колено. Стул жалобно скрипнул, но выдержал.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась рука с бумажным стаканчиком и вишнёвым нечто, которое вот-вот грозило рассыпаться на пол, а следом — вся Мейбл Филдс. Она шла, низко склонив голову над телефоном, на ходу прожёвывая ранее откусанный кусок из пекарни напротив. Утро было паршивым, пирожок — единственным светлым пятном, и она не собиралась им жертвовать ради каких-то формальностей.

Заметив Кая, она машинально махнула ему рукой в знак приветствия — жестом, в котором ещё жил отзвук их старого, панибратского общения. Рука взметнулась сама собой, прежде чем мозг успел включить фильтры. Она не ожидала его здесь увидеть. Совсем. Три месяца.

Первый месяц после дела Смит они ещё как-то держались — даже сходили в кино на «Убийство в „Восточном экспрессе“», как он тогда предлагал. Она весь сеанс комментировала нестыковки, а он делал вид, что это его раздражает, но ни разу не попросил замолчать. Потом, в фойе, сказал что-то про «полосатые носки в темноте кинозала — отвлекающий фактор», и она хохотала до слёз, потому что это было так по-Хилловски— называть её дурацкие носки «отвлекающим фактором». А потом началась академия. Переподготовка, курсы, новые люди. Его сообщения становились короче, суше, а потом и вовсе превратились в набор букв на экране. Она всё ждала, что это временно, что он вернётся и снова будет тем Каем, который ел с ней мороженое в дождь и признавался, что ему больно. Тем, кто однажды спросил её: «Ты в порядке?» — и действительно ждал ответа. Надежда тлела где-то под рёбрами, маленькая, глупая, но живучая.

А теперь он стоял здесь — живой, настоящий, в этом дурацком идеальном пиджаке, и у неё внутри что-то ёкнуло, как старая, но не забытая струна. Ёкнуло — и тут же оборвалось, потому что она вспомнила, во что одета. Мейбл бросила быстрый взгляд на себя: джинсы с пятном от кофе, вчерашним, кажется, свитер, который она стащила с вешалки в темноте, потому что проспала, на голове — не пучок, а нечто среднее между «я художник» и «меня грабили». Она резко опустила руку, которой только что махала, и спрятала её в карман, будто это могло отменить случившееся.