Диана Шнайдер – Код хаоса и порядка (страница 3)
Итан Гудман. Рождественская ярмарка. Павильон букинистов, пропахший старым клеем, пылью и мандаринами. Мейбл продиралась к развалу с детективами, уже предвкушая, как найдёт что-нибудь раритетное и дёшевое. И вот он — потрёпанный, но благородный корешок. Не просто «Смерть на Ниле». Редкое издание семидесятых, с уникальными иллюстрациями. Её рука метнулась к книге молнией. И замерла в сантиметре от цели, потому что её опередила чужая, мужская рука в кожаной перчатке.
«Ни черта себе!» — мелькнуло у неё в голове. Азарт находки сменился спортивным.
— Э-э-э, товарищ! — бросила она, даже не глядя на владельца руки. — Приоритет. Я её первой увидела.
— Интересная трактовка правил, — раздался спокойный, слегка насмешливый голос. — По моим данным, приоритет у того, кто первый дотронулся.
Мейбл наконец подняла взгляд. Перед ней стоял мужчина лет тридцати, в хорошей, но потёртой куртке. Ничего особенного, если бы не глаза — очень внимательные, оценивающие.
— Физический контакт, говорите? — она сделала шаг вперёд, нарочито демонстративно оперлась о стойку, высвобождая из-под брючины ярко-алый носок в синих динозаврах. — А вот и нет. Я уже мысленно установила с ней духовную связь. Это куда более весомый аргумент.
Он посмотрел на её носки, потом на её лицо. В уголках его глаз заплясали смешинки.
— Духовная связь через носки с тираннозаврами. Сильный ход. Признаю. Но моя рука уже здесь, — он слегка постучал пальцем по обложке. — Это материальный мир. Он груб и осязаем. Предлагаю перемирие. Давайте решим, как цивилизованные люди. Кто больше о ней знает?
— Вызов принят, — мгновенно согласилась Мейбл, загораясь. — «Смерть на Ниле». Не просто классика. Это единственный роман Кристи, где…
— …где убийца использует не яд и не револьвер в библиотеке, а психологию, — парировал он, перебивая. — И основная интрига — не «кто», а «как». Потому что все всё видели, но никто ничего не понял.
Мейбл скривила губы. Попал в точку.
— Ладно, неплохо. Но вы упускаете главное. Это история не об убийстве, а о ревности. Всё построено на ней. Даже не на любви. На её гнилой, ядовитой тени.
— Ревность как идеальное алиби для самого себя, — кивнул он, и в его взгляде появилось одобрение. — Да. Она ослепляет всех. И жертв, и палачей, и читателя. Вы читали критику того издания? — он кивнул на книгу.
— Естественно. Там спорят, могла ли Жаклин на самом деле…
— …выстрелить, не будучи замеченной музыкантом? Бред. Весь пароход был ей алиби. Её трагедия — это и есть её неприкосновенность. Гениально.
Они простояли у ларька ещё минут десять, наперебой цитируя, споря о второстепенных персонажах и смеясь над наивностью ранних экранизаций. Ветер продувал насквозь, но Мейбл не замечала холода. Это была дуэль, а не разговор. Интеллектуальный спарринг с равным. В конце концов, незнакомец с театральным вздохом отстранил руку от книги.
— Капитулирую. Ваши динозавры и духовная связь победили. Но при одном условии.
— Каковы ваши условия, мистер? — насторожилась Мейбл, но в её глазах играли огоньки.
— Что вы позволите мне купить вам чашку глинтвейна, чтобы отогреться после этой битвы. И расскажете, откуда у вас носки. Мне жизненно необходимо такую же пару для важных переговоров.
Мейбл рассмеялась, взяла книгу и протянула деньги продавцу.
— Глинтвейн — да. Источник носков — это государственная тайна. А вас как зовут, проигравший?
— Итан Гудман. А вас?
— Мейбл Филдс. И, Итан, — она бросила ему книгу, которую он машинально поймал, — перестаньте делать такое поражённое лицо. Мы купим два глинтвейна. И вы мне расскажете, почему в «Убийстве Роджера Экройда» повествование от первого лица — это не просто трюк, а предательство читателю. И чтобы без заумничества.
Итан оказался тем редким типом, кто не испугался её натиска, а принял вызов. Его сообщения потом были такими же: с вызовом, с намёком на интеллектуальную дуэль, с самоиронией. Он стал её отдушиной — местом, где можно было быть дерзкой, острой и не бояться, что тебя осадят.
Теперь он писал:
Уголок рта Мейбл дрогнул. Она уже собиралась ответить с той же лёгкой колкостью, с тем же вызовом, который они культивировали с первой встречи — как вдруг из открытой двери курилки, выходящей на лестничную клетку, вырвался взрыв грубого, раскатистого хохота. Она узнала этот хохот. Картер. Улыбка на её лице застыла, съёжилась и сползла вниз, как испуганная улитка, втягивающая рожки. Она потупила взгляд в экран, ощущая знакомый едкий привкус на языке — привкус того самого детского «меня не слышат», который она годами заедала дерзостью и громким смехом.
Она быстро стёрла начатый было парирующий ответ и набрала новый — проще, суше, безопаснее.
Она отправила и тут же сунула телефон в карман, будто пряча улику. Из курилки снова донёсся хохот — теперь к нему присоединился чей-то ещё, визгливый женский. Мейбл натянула капюшон, заглушая звуки, и, плотнее закутавшись в пальто, шагнула в промозглый воздух.
Встреча в воскресенье была всё ещё приятной мыслью. Но теперь этот огонёк казался не ярким маяком, а маленькой, одинокой свечкой на огромном, холодном ветру.
Глава 2 Гибрид
_____
Утро в кабинете Освальда Уайта начиналось не с кофе. Кофе был фоном, постоянным шумовым сопровождением, таким же естественным, как гул вентиляции или тиканье настенных часов. Утро начиналось с момента, когда он переставал замечать кого-либо вокруг себя и нырял в работу с головой. Сегодня этот момент наступил рано.
Кабинет детектив-инспектора напоминал последствия внезапного взрыва на фабрике бумажной промышленности. Только ещё хуже. Бумаги на столе лежали не стопками, а архипелагами, разделёнными морями из кофейных кружек, книг и забытых папок. Пыль мягко лежала на всём, кроме того квадратного сантиметра столешницы, который он использовал прямо сейчас. Здесь, в этом священном беспорядке, его мозг работал как швейцарские часы — с той лишь разницей, что циферблат этих часов был нарисован от руки, стрелки указывали в разные стороны, а механизм приводился в движение чистым, ничем не разбавленным хаосом. Кто-то из коллег, в одну из редких минут, когда они не препирались, назвал это «организованной катастрофой». Уайт тогда поправил: «Неорганизованная. Но работающая. Это важное различие».
Однако сегодня утренний ритуал был нарушен. Уайт не писал отчёт и не копался в деле. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на экран своего старого монитора. На экране — блог «Медленные маршруты». Новый пост Айрис Мюррей был датирован вчерашним числом. Заголовок: «Альберт-док: Красный кирпич».
Он заметил, что читает этот пост уже в третий раз. Не потому, что текст был сложным. А потому, что в нём не было того, чего он боялся. Уайт щёлкнул мышью. Под заголовком — фотография: ржавые краны на фоне серого неба, отражение старого склада в луже, одинокая чайка на перилах. Никакой постановки, никакой «художественности». Просто взгляд человека, который учится смотреть заново. Текст был лаконичным, но живым. Она сравнивала прошлое и настоящее: где-то раньше стояли тюки с хлопком, а теперь — инсталляция из светодиодов; где когда-то грузчики кричали на причале, теперь туристы пили кофе. «Шум стал другим, — писала она. — Но он есть. Это уже не тишина».
Уайт медленно кивнул сам себе. Он пролистал вверх, пробежал глазами по предыдущим постам за последний месяц. Была прогулка по заброшенному виадуку в часе езды от города. Небольшой отчёт о поездке в прибрежный городок, где она ела рыбу с жареной картошкой и описывала, как чайки отбирают еду у туристов. Даже пост о том, как она пыталась починить протекающий кран на кухне и в итоге вызвала сантехника — с самоиронией, лёгкой, почти невесомой. Ничего грандиозного. Никаких разоблачений, никаких психологических драм. Но была система. Регулярность. Она выходила из дома. Садилась в поезд. Смотрела по сторонам. Делала снимки и писала о том, что видела, а не о том, что чувствовала. Медленная, осторожная разминка. Она потихоньку растягивала мышцы своего внимания, заново учась смотреть на мир без страха увидеть в нём отражение своего кошмара.
Уайт вспомнил, как четыре месяца назад она сидела в камере, сжимая в руках стаканчик с чаем, и её пальцы дрожали. Как она смотрела на него сквозь ледяное стекло непонимания, когда он вынужден был объявить ей о задержании. Как потом, в его кабинете, пила горький чай из его дурацкого термоса и слушала, как он говорит про его «право на тишину». Он тогда обещал себе, что доведёт дело до конца. Он не обещал, что сможет защитить её от последствий. Потому что это было не в его власти. Последствия — они всегда внутри. Их не упакуешь в папку с уликами. Но сейчас, глядя на фотографию чайки на перилах, он подумал: кажется, справляется.