Диана Маш – Второй шанс для мачехи-визажиста (страница 23)

Сколько времени прошло — никто не считал. Но Крох, умаявшись за ночь, вскоре засопел, спрятав лицо у Мирославы на груди.

Бабка Зарьяна первой нарушила молчание. Поставив горшок на припечек, она вытерла руки о тряпицу и подошла к Мирославе. Сухой, тёплой ладонью погладила Кроха по голове. Малыш во сне пошевелился, но не проснулся, только прижался к ней крепче.

— Не было бы счастья, да горе подсобило, — пробормотала старушка полным благоговения голосом. — Детское сердце — чистое. Оно чует, кто к нему по-доброму, а кто с лихом. Прикипел он к тебе, видать, шибко, милая. Вот и открылся. Заговорил.

Глядя на спящего Кроха, Мирослава задумалась. Ей вдруг вспомнилось, как в прошлой жизни она читала в одном из журналов про психическое расстройство — «мутизм» называется. Когда человек замыкается в себе и молчит.

Чаще всего оно бывает у детей, переживших испуг, сильный стресс, жестокое воспитание или просто росших в агрессивной среде. Похоже, у Кроха за его недолгую жизнь всего этого было вдоволь. Вот он и молчал.

Но сейчас, с возвращением отца и появлением доброжелательно настроенной к нему мачехи, малыш почувствовал себя в безопасности. Как итог — первые слова.

— Лада... — обратилась Мирослава к стоящей рядом девушке. — Спасибо, что приглядела за ним. Я даже не знаю, как вас всех благодарить.

Девушка фыркнула в ответ и махнула рукой.

— Да брось, — сказала она с привычной грубоватой лаской. — Ты когда нам крем, мыло и бальзамы от хворей приносила, мы тебя тоже на коленях благодарили. Главное, все живы и здоровы.

Мирослава хотела ещё что-то сказать, но бабка Зарьяна властно прервала:

— Будет вам языком чесать. Давай-ка малого на лавку клади, пущай ещё поспит. Вон как вымотался, сердешный. А сама подь сюда. Покажу тебе, как мазь лечебную для Зимки готовить.

Мирослава осторожно, стараясь не разбудить, уложила Кроха обратно на овчину и подоткнула края. В груди снова кольнуло — сладко и больно одновременно. Бабка Зарьяна уже выкладывала на стол холстины, горшочки, какие-то корешки.

— Вот, гляди, — заговорила она, развязывая узелки. — Это сало нутряное — верное средство при обморожении. Им ногу натрёшь, чтобы тепло в теле разогнать. А это дёготь берёзовый — он любую гниль из раны вытянет и не даст коже замертветь. Вот травы — зверобой да тысячелистник. Для крови, чтобы играла и заживляла. А это — кора ивовая толчёная. Жар снимает и боль утишает. Сейчас я всё смешаю. А ты потом, как домой возвертаетесь, каждый вечер мужу ногу мажь да тряпицей чистой обматывай. И чтоб в тепле держал, поняла? Не давай на холод выходить, покуда не заживёт.

— Поняла, бабушка. Спасибо вам огромное, — поспешила поблагодарить её Мирослава.

Старушка только рукой махнула, но по её лицу скользнула довольная улыбка.

Глава 46. Выручи брата!

Поблагодарив бабку Зарьяну за мазь да наставления, Мирослава мигом сбегала домой. В углу, за кадкой, отыскались старые сапоги Зимы. Кожа чуть потрескалась, голенища затёрлись до белизны, зато мех внутри ещё держался, и подошва не прохудилась. В таких ходить можно. А там, как деньги заведутся, новые справить.

Оставаться в чужой избе Зима наотрез отказался, сколько его ни уговаривали. Мирослава только вздохнула — спорить с упрямым мужем было себе дороже — помогла натянуть сапог на замотанную портянкой ногу. Вышло тесновато, но ступить можно.

Кроха она ему не доверила. Сама взяла спящего малыша на руки, закутала поплотнее, прижала к груди. Ребенок во сне чмокнул губами и уткнулся носом ей в плечо — доверчиво, беззащитно. Сердце снова кольнуло сладкой болью.

Зима не стал обременять жену ещё и собой. Понимал, что она и так изрядно вымоталась за эту ночь. Кивнул Криве. Тот, по-свойски, подставил плечо. Вдвоём они медленно, с передышками, добрались до соседней избы.

Доведя Зиму до самых дверей, Крива помог ему переступить порог и только тогда попрощался:

— Ежели что — кликай.

Мирослава уложила всё ещё спящего Кроха на застеленную мехом лавку. Малыш вздохнул, перевернулся на другой бок и засопел дальше. Только после этого девушка выпрямилась, разминая затекшую спину.

Зима устроился за столом, вытянув больную ногу. Он смотрел на жену не отрываясь. В жёлтых глазах было столько тепла и благодарности, что у девушки от смущения заалели щеки.

— Может, приляжешь? — спросила она, отводя взгляд. — В твоём состоянии тебе нужно больше отдыхать.

— Належался уже, — мотнул он головой. — Посижу пока.

Мирослава кивнула и собралась было спросить, чего бы он хотел на обед, но не успела. Со двора донёсся пронзительный женский плач. Такой отчаянный, что даже Крох во сне заворочался.

— Кого это там нелёгкая принесла? — нахмурилась Мирослава, глядя в сторону двери.

Плач становился всё громче. Скоро можно было различить два голоса — один надрывный, старушечий, второй помоложе, с визгливыми нотками. Мирослава шагнула было к выходу, но на полпути её остановил Зима — поднялся с лавки, перехватил за руку.

— Погоди, сам гляну.

Девушка не утерпела и всё же выскользнула вслед за мужем.

У калитки уже собрались соседи. Обступили плотным кольцом двух женщин — мать и невестку Зимы. Те рыдали навзрыд, размазывая слёзы по красным, опухшим лицам. Бабка Радомира, едва завидев сына, заголосила пуще прежнего, размахивая руками:

— Зимушка! Беда у нас, беда приключилась! — ревела она. — Богдя-то наш... поспорил с Веданом, соседским сынком, толкнул его невзначай, а тот упал, голову о камень расшиб — и лежит теперича в беспамятстве. Доселе в себя не приходит. Отец его схватил Богдю и с нас десять сребреников требует. Сыночек, выручай младшого, не дай сгинуть. У него же дети малые, кормить надо. Отколе у нас столько? А сосед тот — злыдень, в управу пойти грозится. Ежели не уплатим, Богдю в поруб посадят али в холопы за долги отдадут!

Слушая её надрывный вой, Мирослава чувствовала, как внутри закипает злость. Не сдержавшись, она шагнула вперёд, вставая рядом с мужем.

— Погодите-ка, — голос её звучал спокойно, но твёрдо. — Прежде чем просить за своего младшего сына, не хотите спросить, как мы тут сами поживаем? Как ваш старший сын ночь в лесу провёл, чуть не замёрз насмерть? Как его нога — не отнялась ли? Не останется ли калекой?

Старуха на мгновение замерла, глядя на девушку круглыми глазами.

— Нога? Я… я не ведала. Мне об таком и слова никто не молвил.

— Вся округа знала, — холодно отрезала Мирослава. — С ночи на ушах стояли. Крива людей кликал на поиски. По всем дворам ходил, мужиков собирал. Неужели до вас не дошли?

Снежа, перестав всхлипывать, отвела взгляд. Старуха заёрзала на месте, теребя полы кафтана. По их лицам было ясно — всё они знали. Не могли не знать. Просто не захотели помогать. Сгинет — и сгинет.

Бабке Радомире стало стыдно — по крайней мере, хватило совести опустить голову. Но от своего она не отступилась, ведь на кону стояла жизнь любимого младшего сына. Всхлипнув, она снова уставилась на Зиму молящими глазами.

— Сыночек, ты уж прости, что не пришли. Мы со Снежей детей стерегли, а Богдя спину сорвал — ну куда ему в ночь в такую метель? Ты же у нас сильный, толковый. Знали, что всё хорошо будет. А тут младшой... такое горе... Выручай, а?

Зима молча смотрел на мать и невестку тяжёлым, холодным взглядом.

— Нет у меня столько, — сказал он наконец. — Всё, что было, давно вам отдал.

Снежа всплеснула руками и снова ударилась в слёзы:

— Так изба же есть! Продай её, Зимка! Выручи брата!

Глава 47. Семейные узы

Мирослава едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Ну надо же — какая наглость! Требует продать их единственное жильё, чтобы выручить того, кто даже пальцем не пошевелит ради старшего брата?

— Нам избу продать? — переспросила она, вкладывая в голос всё презрение, на которое была способна. — А жить где? На улице? С маленьким ребёнком? Или вы нас у себя приютите?

— У нас нет столько места, но ведь Зимка — бывший дружинник. Самим князем жалованный. Как-нибудь пробьётесь-то... — принялась юлить Снежа, но, встретив холодный взгляд деверя, осеклась.

На шум во дворе собралось ещё больше людей, с любопытством следивших за происходящим. Мирославу это более чем устраивало. Пусть своими глазами видят, что здесь происходит, чтобы потом эта семейка не вывернула всё в свою пользу.

Слова Снежи настолько её возмутили, что девушка громко, чтобы все слышали, обратилась к собравшимся:

— Люди добрые, рассудите нас по совести! Младший брат моего мужа подрался с соседом, толкнул его, и тот теперь лежит без сознания. С них требуют десять сребреников. Они хотят, чтобы мы продали свою избу и заплатили их долг. Скажите, разве это справедливо?

Толпа загудела. Люди переглядывались, качали головами.

— От же бессовестные! — выкрикнула стоявшая посреди толпы женщина. — Младший людей калечит, а они на старшего долг вешают, да ещё и из дому гонят!

— А чего сами не платят? — поддержал её мужик в драном тулупе. — Не Зима ж его толкнул!

— Видать, привыкли, что старший всю жизнь за них отдувается! — хмыкнул другой.

Бабка Радомира, растерянно моргая, заметалась глазами по толпе. Она явно не ожидала такого поворота. Пугаясь «Навьей метки» люди раньше вставали на их сторону, а сегодня все изменилось. Уж не жинки ли Зимкой в том вина?

Снежа же, ничуть не смущаясь, выступила вперёд и заверещала, будто её режут: