Диана Маш – Второй шанс для мачехи-визажиста (страница 1)
Диана Маш
Второй шанс для мачехи-визажиста
Глава 1. Киношный «бах»
— Ты меня не стыди, Горыня. Не на что мне её ни лечить, ни кормить, понимаешь? Мать наша померла, отец тоже в землю лёг, а мне что — на своём хребте хворую тащить? В горячке вон третий день… — продиравшийся, как сквозь толщу воды, злой хриплый голос явно принадлежал молодому мужчине.
— Родня ведь твоя, Ждан, — буркнул второй, постарше. Видимо, тот самый Горыня. — Грех-то.
— Грех? — изо рта молодого мужчины вырвался короткий смешок. — Грех — помирать с голоду. А у посадского сынка живот не впалый. Сестрица ему моя издавна приглянулась. Вишь, какая… гладкая да белая. Вот пущай и платит.
— Ладно уж, будь по сему. Там Деян подойти должен, пошли-ка встретим.
Вскоре раздался тяжёлый топот, скрежет открываемой двери. На мгновение пахнуло холодом. Те двое, что находились рядом, — ушли. Воцарилась тишина.
Мирослава уже какое-то время пришла в себя и прислушивалась к каждому слову этих двоих, но глаза открывать почему-то не решалась. Лишь оставшись одна, попыталась вдохнуть поглубже. Подавилась, закашлялась. Во рту было так сухо и скрипуче, словно она наглоталась песка. Горло жгло. Очень хотелось пить.
Распахнув глаза, первое, что она увидела, — был потолок: низкий, с чёрными балками. Бревенчатые, все в копоти стены. Крошечное заледеневшее окошко, затянутое бычьим пузырём. В углу стояла глиняная печь, от которой тянуло сырым теплом. На полу валялась солома. Кажется, в ней что-то шуршало…
Мирослава лежала на лавке, укрытая жёстким и вонючим звериным мехом. В воздухе пахло дымом и чем-то кислым. Девушка попыталась сесть — и мир поплыл. В глазах замелькали чёрные точки, сердце забилось чаще. Нахлынули последние воспоминания.
Она возвращалась с международного конкурса мастеров по макияжу, на котором впервые за три года заняла первое место. Сознание ещё помнило запах гримёрки — смесь пудры, спиртового фиксатора и чужих духов. Ей аплодировали, лицо болело от постоянной улыбки. Держалась на одном упрямстве. Лишь когда самолёт оторвался от земли, нахлынуло облегчение: всё, можно выдохнуть, скоро будет дома.
А потом — толчок.
Не киношный «бах» и мгновенная тьма. Сначала будто кто-то схватил самолёт за хвост и резко дёрнул вниз. По салону прокатился нервный смех — тот, которым люди пытаются обмануть страх. Следом раздался крик. Первый, второй, третий. Свет моргнул, погас и снова вспыхнул. Гул двигателя стал другим.
Увидев белые лица стюардесс, Мирослава почувствовала, как желудок ухнул куда-то вниз. Пальцы так сильно сжали подлокотники кресла, что вскоре онемели. В голове всплыла идиотская мысль:
Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал, а кто-то ругался так грязно, будто словами можно было удержать самолёт в небе. Мирослава закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь, а в своей уютной квартирке, взятой в ипотеку под конские проценты. Но ничего не выходило.
Ей всего двадцать пять, она даже толком не пожила… Разве можно так рано умирать?
Затем случилась вспышка, разорвавшая мир пополам, и сознание Мирославы погрузилось в чёрную пустоту.
Тряхнув головой, девушка снова огляделась. Это место не было похоже на больницу. Как и те двое, что только что вышли, совсем не походили на врачей.
Она опустила взгляд и замерла, уставившись на собственные руки. Что с ними стало? Пальцы все такие же тонкие, но с обломанными ногтями, и кожа — грубая, с красными трещинами. На запястье синяк. На костяшках — ссадины, будто она не с кистью всю жизнь работала, а пахала в поле.
Мирослава машинально потянулась к голове и нащупала тяжёлую, спутанную массу. Волосы были намного длиннее, чем она помнила. Давно не мытые, сбившиеся в колтуны, они пахли дымом и старой шерстью.
Девушка попыталась сглотнуть, но ничего не вышло. Сухость сдавила так, что на глазах выступили слёзы. В этот момент снова раздался скрежет входной двери. Повернув голову, Мирослава увидела на пороге молодого рыжего парня в старом кафтане. Лицо с оспинами, жидкая бородёнка с усами, во взгляде — усталое равнодушие.
— Воды… — едва шевеля языком, прохрипела девушка.
— Полегчало, значит? — Взяв с подоконника деревянный ковш, он приблизился к Мирославе и протянул его ей. — По глоточку пей, водица студёная. Вдруг сызнова хворь нападёт?
Девушка маленькими жадными глотками быстро осушила весь ковш до дна. Сухость отступила, дышать стало легче. Наблюдавший за ней парень отвёл взгляд, словно ему было неловко на неё смотреть.
— Прости, сестрица, — после небольшой паузы сказал он. — В этом доме тебе больше оставаться нельзя. Нечем мне тебя кормить. Сгинешь со дня на день. А у посадского сынка… сыто жить будешь. В тепле да неге. Ну и что, что народ про него молвит, будто он людей своих побивает. Ты, главное, ласкова с ним будь.
Глава 2. Уроки истории
Парень говорил странно. Мирослава понимала каждое слово в отдельности, но когда они складывались в предложения — смысл ускользал.
Кто он такой, чтобы называть ее сестрицей? Что за «посадский сынок»? С кем ей нужно быть ласковой и почему?
Спросить, однако, не вышло. Дверь снова отворилась, впуская в помещение холодный воздух. Вошли двое мужчин, на вид намного старше стоящего рядом с Мирославой парня. У одного был сизый, размером с крупную картофелину нос, у второго — маленькие, прищуренные глазки и густая черная борода до середины груди. Ничего более жуткого девушка в жизни не видела.
Оглядев Мирославу так, как обычно на рынке разглядывают товар, мужчины многозначительно переглянулись.
— И впрямь ладная у тебя сестрица, Ждан, — довольно крякнул носатый. — Глазища… эх. Отмыть, откормить — хоть самому в женки бери.
— Куда уж тебе, Горыня? Семеро по лавкам. А банька бы ей не помешала, — согласился бородач. — Девка видная. Не зря Кривда, посадский сынок, глаз на нее положил.
Бородач отстегнул от пояса небольшой мешочек и бросил его парню. Тот поймал на лету и мгновенно взвесил на ладони. Тяжеловато. Серебро приятно холодило кожу через тонкую ткань. Глаза заблестели от радости, которую он даже не пытался скрыть.
Двое мужчин прошли в помещение и обступили Мирославу с двух сторон. Подхватили под руки, подняли и повели к выходу. Девушка попыталась закричать, но горло сжало спазмом. Задергалась, но тело было слабым, быстро выдохлась. Да и сил у этих двоих явно больше — сопротивляться бесполезно. Вдруг еще оглушат?
Нет, ей нужно было оставаться в сознании, чтобы понять, что здесь, черт возьми, происходит. Кто эти люди? Почему они так странно выглядят? Куда она попала?
— Не бойся, девка, не обидим, — бросил на ходу тот, что звался Горыня.
Слова вроде успокаивающие, но в голосе не чувствовалось ни капли тепла.
Подбежавший парень накинул на плечи Мирославы тот самый вонючий мех, которым она укрывалась, лежа на лавке. В карман старой шерстяной серой юбки — внезапно сменившей ее строгий брючный костюм — что-то упало. Девушка нащупала холодный металлический обрубок. Вытаскивать не стала — ее как раз вывели за дверь.
Зимний мороз ударил в лицо, как пощёчина. Снег лежал на земле толстым слоем. И это в середине июля? Мирослава не могла поверить собственным глазам.
Двор был бедный: бревенчатая изба, перекошенный забор, сугробы вперемешку с золой, куча мусора у стены, копающийся в нем худой пес. У калитки стояли запряженные старой клячей, видавшие лучшие дни сани.
— Прощай, сестрица, — раздался в спину приглушенный шепот. — Не поминай лихом.
Оборачиваться Мирослава не стала. Ее больше интересовал вопрос — куда ее собираются везти?
В сани девушка села, уже не сопротивляясь. По одному виду этих двух типов было ясно, что церемониться они не станут. Если в избе их худо-бедно сдерживало присутствие того парня, сейчас защитников у нее не осталось. Надеяться можно было только на себя.
Ехали долго. Сани скрипели по насту. Лошадь фыркала, из ее ноздрей вырывался белый пар. Мирослава молча изучала окрестности. Деревенька, в которой они находились, была небольшой, сразу за ней начинался густой хвойный лес.
Мужчины поначалу пытались разговорить спутницу, но, поняв, что ничего не выйдет, махнули рукой и завели свои беседы. Время тянулось медленно. Волнение и головная боль до того измотали девушку, что она невольно задремала.
Когда открыла глаза, сани уже въехали в другую деревню. Побольше и побогаче. Бедные избы здесь сменялись двухэтажными теремами. На широких улицах кипела жизнь.
Впереди показался рынок. Мужики — кто в шубах, кто в тулупах — толпились у лавок, женщины в платках держали корзины.
— Рыба! Рыба жирная!— Мёд! Пчелиный, густой!— Соль заморская!— Меха тёплые. Бери, хозяюшка!
Дым от жаровен стлался низко. Пахло кислой капустой и горячими лепёшками. На прилавках чего только не было: бочки, связки сушёных трав, деревянные ложки, горшки, свечи, вязанки лука, ткань, мотки ниток. Одним словом — всего, чего Мирослава и представить не могла.
Сердце девушки заколотилось так бешено, что стало больно.
В голове всплыли незамысловатые сюжеты любовных романов, которые она часто читала перед сном: попаданки в новые миры, вторые шансы для злодеек, «умереть и проснуться в чужом теле».