Диана Маш – Второй шанс для мачехи-визажиста (страница 4)
Своих детей у Мирославы не было, как и опыта общения с ними. В семье она росла одна. Отец ушёл ещё до её рождения, мать умерла, когда девочке исполнилось два года. Воспитывала её бабушка, тоже скончавшаяся три года назад.
Вся её жизнь — это упорная учёба и работа. Но они совершенно не подготовили девушку ко встрече с таким испуганным диким малышом. Она улыбнулась — спокойно и мягко, чтобы не спугнуть и без того настороженного зверька.
— Привет, Крох. Я…
И запнулась, не зная, как себя назвать. «Мачеха» — слишком рано. «Тётя» — звучало как-то холодно. «Мира» — наоборот, слишком просто и неопределенно. Девушка подняла на Зиму растерянный взгляд.
Тот протянул руку и грубовато, но без силы погладил сына по голове. Затем кивнул на Мирославу:
— Крох, это твоя новая мамка.
Девушка вздрогнула. Не слишком ли он торопится? Они ещё до храма не дошли, а у неё уже ребенок.
— Пусть пока зовёт меня Мира, — сказала она тихо, с улыбкой глядя на малыша. — А потом, если захочет… по-другому.
Ребёнок украдкой взглянул на Мирославу и тут же опустил глаза, уткнувшись в миску перед собой. Его пальцы нервно скручивали подол рубахи.
В глазах Зимы мелькнул холод.
— Он ещё не говорит, — произнёс мужчина глухо.
Девушка нахмурилась. Нормально ли это — не говорить в его возрасте? К сожалению, она не знала, а спрашивать у Зимы не решилась. Взяв в руки деревянную ложку, она приступила к ужину.
Впрочем, ужином это можно было назвать лишь условно — всего-то чугунок с жидкой кашей из грубой крупы, где воды было куда больше, чем всего остального. Благо, она была сдобрена кусочками мяса, иначе Мирослава вряд ли бы наелась.
Готовил мужчина хорошо. А может, ей так от голода показалось. Квашеная капуста в отдельной миске была без единой капли масла. Девушке приходилось есть медленно, крошечными порциями, чтобы застряло в горле.
Зима и Крох споро орудовали ложками. Малыш зачерпывал кашу, осторожно подносил ко рту, жевал и глотал. Ел он очень сосредоточенно, щурил глазки от удовольствия.
«Столько дичи в избе, а на столе пусто, — с грустью подумала Мирослава, глядя на дно своей миски. — Похоже, вся она уходит на продажу. Себе ничего не остаётся».
Зима, заметив, что она доела, слегка нахмурился.
— Накладывай ещё, в котелке не вышло.
А если малышу не хватит? Он такой худенький, ей совсем не хотелось его объедать. Мирослава закачала головой.
— Я уже сыта. Спасибо. Доедайте вы.
Зима внимательно посмотрел на неё, затем кивнул и продолжил есть. Крох, увидев, что отец снова принялся за еду, тоже опустил головку.
Вскоре ужин подошёл к концу. На улице уже стемнело. Единственный свет в избе исходил от горящей на подоконнике лучины. Мирослава, поднявшись, принялась прибирать со стола посуду. Но Зима, отодвинув от себя пустую миску, тут же её остановил.
— Ты ещё не оправилась, отдыхай. Сам приберу.
В своей прошлой жизни Мирослава всегда сама вела хозяйство, научилась у бабушки. И тут отлынивать не собиралась. Тем более что ей хотелось попросить Зиму набрать ей воды для купания. Сваливать на него ещё и уборку — решит, что капризная лентяйка. Вдруг выгонит? Лучше не рисковать.
Девушка продолжила убирать.
— Я уже здорова. Чувствую себя хорошо.
Под подоконником лежал почерневший деревянный таз с водой. Рядом — горка кухонной утвари: миски, ложки, глиняные горшки, пара чугунных котелков. Найдя среди этой кучи тряпку, Мирослава принялась мыть посуду.
Внимательно наблюдая за её действиями, Зима усмехнулся про себя. Несмотря на внешний вид, повадки у девки были величественные. Манеры, как у княжны, голос нежный, поступь мягкая, не ходит, а плывёт по озеру словно лебедь. Он уже приготовился к тому, что она окажется совсем не приспособленной к работе. Взвоет в первый же день. Но всё оказалось не так плохо: по крайней мере, усердия ей было не занимать.
Убедившись, что помощь ей не нужна, Зима взял коромысло с вёдрами, надел кафтан и вышел за дверь. Погрузившись с головой в мытьё посуды, Мирослава ничего не заметила.
Её внимание захватила старая утварь. Всё битое, в трещинах. Кажется, в этом доме нет ни одной целой вещи. Заменить бы всё, но на это потребуется много денег. При нынешнем достатке семьи — непозволительная роскошь.
Закончив с посудой, девушка вытерла руки о юбку и подошла к сундуку, что стоял возле лавки. Крышка подалась легко. Внутри лежало всего два мешка: в одном — меньше половины овса; в другом — совсем немного ржи.
Выбор, мягко говоря, небогатый. Надолго ли хватит этих запасов на троих?
Внезапно Мирослава почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянулась и увидела подсматривающего за ней Кроха. Светлое личико ребенка было до смешного любопытным. Девушка открыла рот, чтобы позвать его, но малыш, будто мышь в норку, мгновенно юркнул обратно в своё тёплое укрытие на печи.
Вскоре вернулся Зима с двумя полными вёдрами воды. Поставив одно греться на огонь, он вытащил со двора огромную деревянную лохань, установил в углу, вылил в неё воду и на скорую руку соорудил из старой тряпки что-то вроде ванной занавески. Затем снова отправился к колодцу.
Девушка даже не надеялась, что все эти хлопоты были ради неё. Бани, похоже, здесь ещё не знали. Мылись, наверное, в одной воде по очереди. Или всё же меняли?
О худшем Мирослава старалась не думать. В крайнем случае, сама сходит к колодцу — не развалится. Но к её удивлению, когда воды набралось достаточно, Зима подошёл к лавке, на которой она сидела.
— Иди мойся.
Глава 8. Место твое отныне
Услышав почти приказной тон Зимы, Мирослава едва не завизжала от счастья.
Настоящая ванна! С чистой водой! Неужели она наконец смоет с себя липкую грязь и этот едкий запах?
Казалось, даже кожа, предвкушая прохладную свежесть, заныла от нетерпения. Но вслед за радостью мгновенно пришло досадное осознание.
Помоется она, и что? Снова натянет на чистое тело свои грязные тряпки?
Одна только мысль об этом вызвала у Мирославы брезгливое отвращение. Милый, слегка вздёрнутый нос невольно сморщился, выражая безмолвное, но красноречивое «фу».
Наблюдая за сменой ее настроения — от сияющего восторга до комического уныния — Зима мысленно усмехнулся. Не сказав ни слова, он отошёл. А когда вернулся, в руках была сложенная одежда — простая мужская рубаха из грубого холста. Он протянул её Мирославе.
— Девичьей одежи у нас не имеется, — коротко пояснил мужчина. — Завтра на торгу справим.
От рубашки исходил знакомый лёгкий запах. Девушка внезапно смутилась. Глаза забегали, глядя куда угодно, только не на него.
Мысли Мирославы вернулись к Кроху. Она так загорелась возможностью помыться, что про ребёнка и думать забыла. Совесть кольнула в самое сердце.
— А где малыш? — тихо спросила девушка. — Может, пусть он помоется первым?
Зима покачал головой.
— Спит уже. Проснётся — сызнова наберу.
Мирослава не стала настаивать. Кивнув, она прижала к груди чистую рубаху и, пятясь, зашла за самодельную занавеску, отделявшую угол с лоханью.
Убедившись, что её никто не видит, она украдкой, будто совершая что-то запретное, поднесла ткань к лицу и вдохнула. Морозная мята. В последнее время этот запах стал казаться ей на удивление успокаивающим.
Девушка принялась раздеваться. Снимая юбку, почувствовала в кармане странную тяжесть. Тот холодный металлический брусок, что подсунул рыжий парень, звавший её «сестрицей», оказался серебром.
Не зная местных цен, Мирослава не спешила радоваться. Спрятав небольшой слиток среди одежды, она залезла в лохань. Вода мгновенно потемнела от грязи. Мыться пришлось с помощью всё того же щёлока. Вот только кожа на лице и голове была куда нежнее, чем на руках — всё зудело и пощипывало. Пришлось так сильно разбавить его водой, что он перестал намыливаться.
Твёрдо решив, что завтра на рынке вместе с одеждой обязательно раздобудет кусок мыла, девушка принялась старательно распутывать пальцами длинные пряди. Закончив, она дождалась, когда вода перестанет рябить, чуть подвинула лучину и всмотрелась в своё отражение.
Лицо чем-то напоминало её собственное, но в то же время было другим. Черты намного мягче: высокие скулы, слегка курносый нос, большие глаза с чуть приподнятыми внешними уголками. Волосы густые, длинные, богатого медного оттенка. Кожа белая, гладкая, никаких морщин. Девушка в отражении выглядела куда моложе ее двадцати пяти. Лет на восемнадцать — девятнадцать.
«Неудивительно, что её решил купить чей-то сынок-мажор», — мелькнуло в голове Мирославы.
Аккуратно отжав мокрые волосы, она заплела их в две толстые косы. Вылезла из лохани, вытерлась и надела чистую мужскую рубаху — та оказалась настолько велика, что свисала почти до колен — и накинула поверх теплый мех. Свою грязную одежду Мирослава постирала в ведре с оставшейся тёплой водой и повесила сушиться на верёвку у печи. Но не успела выйти из-за занавески, как столкнулась с Зимой.
Мужчина только что вернулся с улицы и нёс вязанку дров. Уставившись на девушку — он на миг замер, сглотнул и только после этого отвёл глаза.
За короткое мгновение он успел запечатлеть в голове всё: от свисающих до тонкой талии толстых кос до выглядывающих из-под рубахи стройных белых ног в поршнях. Лицо под слоем грязи оказалось до того красивым, что сердце пропустило удар.
И чего она выбрала их с Крохом голую избу? С такой внешностью ей и у посадника место нашлось бы. А то и выше — в княжьих палатах. Но раз уж согласилась стать его женой, кто ж ей теперь позволит отступить?