Диана Маш – Второй шанс для мачехи-визажиста (страница 6)
Желудок у девушки со вчерашнего дня сводило так, что темнело в глазах. Хоть еда была пресной и шла с трудом, уплетала она её за обе щеки.
— Как поедим, в храм пойдём, — внезапно объявил Зима, доедая свою порцию.
Крох вытащил изо рта кусочек смоченного кашей чёрного хлеба и удивлённо уставился на отца. Мирослава беззаботно кивнула, однако внутри у неё всё съёжилось.
Замужество девушка всегда считала шагом серьёзным, требующим тщательной подготовки. Но в устах этого мужчины всё звучало так просто, будто речь о походе за водой.
Пока Мирослава раздумывала, как бы ненароком спросить у Зимы, существует ли здесь развод — на всякий случай — за дверью послышались шаги. Затем в избу, без стука, вошла пожилая женщина и застыла на пороге.
Мирослава дала бы этой бабке лет сто. Сухая, сутулая, кожа вся в морщинах и тёмная от ветра. Убранные под платок волосы были белыми, как снег. Одежда — поношенная, но чистая.
Крох испуганно прижался к боку отца, ухватившись пальчиками за полу его кафтана. Успокаивающе погладив сына по голове, мужчина поднялся и сделал шаг вперёд.
— Матушка, что привело тебя к нам?
— Да так, по пути… — махнула рукой незваная гостья и опустила глаза. Затем скользнула быстрым взглядом по Мирославе, будто оценивая.
— Садись, поешь с нами, — кивнул на скамью Зима.
— Оставь, сынок, я сыта, — воспротивилась она, но в избу всё же прошла и заняла указанное место.
Бабка Радомира, не обращая внимания на внука, открыто уставилась на Мирославу. Она уже догадалась: это та самая «новая женка», о которой шепчутся все соседи. Сначала не верила — кто ж за её Зимку с его «Навьей меткой» замуж-то пойдёт? Теперь видит — вот она, краса писаная.
Не привыкшая держать язык за зубами, бабка Радомира прочистила горло и спросила у сына напрямик:
— Зимка… это и есть твоя новая жёнка?
Мужчина взглянул на смущённо опустившую голову девушку.
— Так, матушка. Мирославой звать.
Бабка в мыслях фыркнула: личико гладкое, белое, очи ясные… диво-дивное в их краях. Но красота ведь сытым не делает. На вид — тонкая, хрупкая, будто ветер подует и переломит её надвое. Ни тяготу поднять, ни работы сделать… Ей что ж, как иконке — поставил и кланяйся? Тьфу, лишний рот!
Глава 11. Вытянуть последнее
Старухе жгло сердце, как хотелось выговорить Зиме за вольный поступок. Но человек уже здесь, смысла корить нет. Да и при чужачке принижать сына — не дело. Проглотив, будто горькую полынь, крутившиеся на языке слова, она наконец вспомнила, зачем пришла.
Опустив голову, бабка Радомира вдруг замялась, не находя в себе сил начать разговор. В избе повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь завыванием метели за окном. Заметив странное поведение матери, Зима нахмурился.
— Матушка… дело у тебя какое?
Старуха выдохнула с облегчением: раз сам спрашивает, чего молчать?
— Есть, сынок… Осмелюсь потревожить. — Бросив быстрый взгляд на сидящую напротив Мирославу, бабка Радомира, стиснув натруженные пальцы, выдавила: — У Богди, брата твово меньшого, беда. Крыша у нас течь дала, пришлось в долги влезть. Туго им со Снежкой ныне. Кровельщик лютует, денег требует. Вот и заслали меня спросить, не найдётся ли у тебя ещё сребра ему заплатить? Больно докучает. Грозится посаднику нажаловаться…
Закончив речь, старуха потупилась, не решаясь смотреть сыну в лицо.
На самом деле всё было куда прозаичнее и непригляднее: младший сын со снохой, прослышав про новую жёнку Зимы, решили, что коль старший братец лишний рот взялся кормить, значит деньга у него водится немалая. Просто прячет. Пожалели, что в прошлый раз мало попросили, и теперь, через мать, хотели вытянуть ещё.
В голосе Зимы, до этого мягком и спокойном, появились стальные нотки.
— Матушка, я отдал брату и снохе всё, что у меня имелось.
Бабка Радомира слегка покраснела, потёрла ладони о колени:
— Зимка… ты так долго был у князя на службе. Кабы Богдя со Снежей не приглядывали за Крохом, выжил бы он? Столько лет они помогали, и ты помоги…
Её слова заставили Зиму вспомнить, каким он, вернувшись несколько дней назад со службы, увидел сына: тонким, как тростинка, бледным, запуганным, молчаливым, одетым по зиме так худо, что смотреть больно. Зато у младшего брата двое ребятишек того же почти возраста — пухлые, румяные, в новеньких кафтанах.
Лицо Зимы потемнело, губы сжались в тонкую белую полоску. Внутри снова взметнулась холодная ярость. Деревянная миска со стуком опустилась на стол. Крох вздрогнул и ещё крепче вцепился пальчиками в столешницу. Мирослава придвинулась к малышу и принялась успокаивающе гладить ему спинку.
Заметив, что ребёнок испугался, мужчина заставил себя выдохнуть и разжать кулаки. Взглянув на мать так, что та аж съёжилась, он с усилием, будто каждое слово давило на грудь, произнёс:
— Матушка, отходное моё за полученное увечье было ровенно двадцать сребреников. Одиннадцать я отдал Богде. На оставшиеся избу эту купил. Более ничего у меня не имеется. Кормимся токмо с охоты.
Бабке Радомире стало и горько, и стыдно. Не то чтобы не чувствовала она вины.В те годы, когда князь дружину собирал, с каждого двора мужика требовали — а не дашь, плати десять сребреников.
Семья пожалела денег и выставила вперёд старшего из сыновей — Зиму. Прошло время, и вот тот вернулся с «навьей меткой», да молвой чёрной обложенный. В доме держать его не могли — боязно было, да и злые языки не унимались. Пришлось ему с Крохом уходить неведомо куда, жизнь с азов начинать.
Знала она: как мать — виновата перед ним. Да что ж поделать? Нынче в доме всем заправлял младший сын. Ей ещё на его хлебе доживать, да молиться, кабы в тяжкие времена не выгнал. Против него она не могла пойти.
От этих мыслей в груди старухи стало так тесно, что усидеть не было мочи. Неловко поднявшись, она заковыляла к выходу.
— Ладно, поняла я. Тогда… пойду.
Она ушла быстро, не оглядываясь. Зима провожать не стал. Сел на лавку и, ни на кого не глядя, придвинул к себе миску с остатками каши.
Мирослава из их короткого разговора уловила главное: Зима много лет был вдали от дома, на службе у князя, пока Крох воспитывался — если это можно так назвать — в семье его младшего брата. Вернулся недавно — видимо, по причине некой травмы или болезни. Отец-одиночка, вынужденный начать жизнь с чистого листа. А теперь родня пытается вытянуть из него последнее.
Многие детали оставались неясными, но расспрашивать девушка не стала. Тема уж больно щекотливая. Поживут немного — может, тогда он ей доверится и сам расскажет.
Глава 12. Суровая реальность
Утренняя каша была съедена, а тишина после ухода бабки Радомиры так и повисла в избе, вызывая уныние. Приближалось время идти в храм. Мирослава, пытаясь избавиться от внутреннего напряжения, занялась Крохом.
Малыш, терпеливо дожидаясь выхода, сидел на лавке смирно и хлопал своими большими глазками. Еще до завтрака девушка заметила, что его лицо и шея в грязных разводах, будто мылся он в последний раз в прошлом месяце. Светлые волосы кое-где сильно спутались. Одежда — в непонятных пятнах. Таким грязнулей на людях показываться никак нельзя. Да и для детского здоровья не полезно. Чистота — первое дело, даже если живешь в нищете.
Она обратилась к возившемуся с дичью Зиме:
— Принеси, пожалуйста, немного воды. Хочу Кроха перед дорогой помыть.
Мужчина, не говоря ни слова, взял коромысло и вышел. Вернувшись, поставил ведра на огонь. Когда все было готово, Мирослава установила у печи деревянный таз, подготовила щёлок и чистый лоскут холстины. Затем подозвала Кроха, помогла ему раздеться, усадила в теплую воду и принялась смывать с его худенького тельца налипшую грязь.
За сутки, проведённые вместе, малыш перестал её сторониться. Даже наоборот, будто привязался. Стоял смирно, терпел стойко, глядя на девушку снизу вверх доверчивыми глазками, в которых читалась тихая радость.
Мирослава догадалась: ребёнок, наверняка, подсознательно «примерил» на неё роль матери. Ему так отчаянно хотелось родительской ласки, что стоило ей проявить хоть каплю тепла, как он сразу опустил защиту и доверился всей душой.
От этой мысли у девушки защемило сердце. Она слишком хорошо понимала этого кроху. Сама с младенчества росла без материнской нежности. Бабушка хоть и любила её по-своему, была женщиной строгой. Мирослава знала, как тоскует маленькое сердце по тёплому голосу и мягким рукам. И потому поклялась себе: пока она здесь, будет любить этого малыша, как родного.
Вытерев его до розоватого цвета, девушка не удержалась и чмокнула Кроха в маленькую щёчку.
— Ай да наш Крошик! Чистенький какой! Настоящий красавец!
Крох смущённо заёрзал, спрятав раскрасневшееся личико у неё на плече. Тоненькое тельце задрожало от беззвучного смеха. Мирослава тоже рассмеялась, обнимая его. Дразнить долго не стала — вода остывала. Она ловко подхватила малыша, вытерла досуха, высушила волосы, одела в две чистые отцовские рубахи из тонкой шерсти: аккуратно подвернула рукава, укоротила подол исполнявшей роль ремня верёвкой. Ноги обмотала онучами, прежде чем обуть ребёнка в его кукольные лапти. На голову надела колпак из войлока, завязала кушаком единственный детский дырявый зипун и, чтобы не замерз, закутала в тёплую шкуру.
Сама девушка осталась в старом платье. Благо после стирки оно перестало вонять. Сверху набросила выданный Зимой его старый кафтан. Заплетая волосы в косы, она почувствовала на себе пристальный взгляд. Подняла глаза и увидела косившегося на неё мужчину.