Диана Крос – Вне времени и границ 3: Парижская партитура (страница 8)
На чердаке повисла тишина. Даже Рен перестал стучать по клавишам.
Селена медленно провела пальцами по краю карты.
– Это не просто артефакт, – сказала она. – Он настраивает людей через память и вину. Он ищет в каждом его частоту.
– Вот, – Бастьен кивнул. – Именно поэтому я с утра думал, не сбежать ли мне к черту из города. Но у меня есть дурная привычка: если я уже посмотрел вниз, мне нужно знать, что там.
– Поэтому ты и диггер, – заметила она.
– Поэтому я до сих пор холост и плохо пахну сырой известью, – парировал он.
Рен фыркнул, напряжение на секунду треснуло.
Бастьен достал из рюкзака еще несколько предметов: фонари, запасные батареи, респираторы, мел, моток ярко-оранжевого шнура, флягу, аптечку и тонкий металлический футляр.
– Что это? – спросила Селена.
– Беруши специальной формы, – сказал он. – Не спасут от того, что у вас там магическое, но срежут верхние частоты. Иногда этого достаточно, чтобы остаться собой еще минут на десять дольше. В подземелье десять минут – это разница между возвращением и тем, что тебя потом находят по запаху.
– Обнадеживает, – пробормотал Рен.
– Я не нанимался вас вдохновлять.
Бастьен снова наклонился над картой.
– Маршрут такой. Входим не через музейный спуск и не через люк у фабрики, который вы уже видели. Слишком грязно, слишком очевидно. Есть старый сервисный колодец за заброшенной прачечной, севернее кладбища Монпарнас. Оттуда – узкий технический рукав, потом лестница, потом переход в зону старых выработок. Если повезет, доберемся до первого сухого зала без встречи с местными «жителями». Если не повезет – узнаете, что такое бездомные под землей и почему я ношу монтировку.
– Ты пойдешь с нами до конца? – спросила Селена.
Он выдержал ее взгляд, потом пожал плечами.
– Я проведу вас до той части, где начинается то, что уже не имеет отношения к моему ремеслу. Я знаю камень. Я знаю воздух, воду, маршруты, тупики, осыпи. Но если там внизу сидит ваш музыкальный сатана, это не моя работа.
– Справедливо, – сказала Селена. – Дальше будет моя.
Он усмехнулся, но усмешка вышла напряженной.
– Ты говоришь это так, будто идешь чинить проводку.
– Я иду ломать инструмент.
Бастьен хотел что-то ответить, но в этот момент за их спинами раздался тихий, хрипловатый звук. Не слово – скорее обломок вдоха, застрявший в горле.
Селена развернулась первой.
Адриан не открыл глаз. Он все еще лежал неподвижно, только пальцы правой руки, лежавшей поверх пледа, чуть согнулись, будто сжимали невидимую рукоять. На его виске под кожей бешено дрогнула жилка. А потом губы едва заметно шевельнулись.
Селена оказалась рядом с кроватью мгновенно. Она наклонилась так низко, что почти коснулась ухом его рта.
– Адриан?
Очень тихо, как будто звук шел с другого берега длинного, ледяного коридора, он выдохнул одно-единственное слово:
– Ниже.
У Рена перехватило дыхание.
– Он сказал?.. Он правда сказал?
– Тише, – прошептала Селена, не сводя глаз с лица Адриана.
Губы больше не шевелились. Но на лбу выступила испарина, а дыхание стало тяжелее, словно внутри него происходила борьба, о которой тело не могло рассказать.
Селена взяла его за руку. Ладонь оказалась горячей.
– Ниже, – повторила она уже для себя.
Бастьен стоял у стола, и от обычной его иронии не осталось и следа.
– Мне это совсем не нравится, – сказал он.
– Мне тоже, – ответила Селена. – Но теперь мы знаем: он чувствует, где узел.
– Или узел чувствует его, – мрачно вставил Рен.
Эта мысль повисла в воздухе, как нож на тонкой нити.
Селена медленно выпрямилась. Внутри у нее снова разливалась та ледяная ясность, которая приходила только в моменты, когда страх становился бесполезной роскошью. Она подошла к столу, посмотрела на карту, затем на Бастьена.
– Выходим после заката.
– Я рассчитывал на это, – кивнул он. – Днем внизу хуже слышно, но ночью меньше шансов попасться на глаза живым. А я, как ты уже заметила, предпочитаю проблемы по одной.
– Рен, собери технику. Ничего лишнего. Только то, что сможешь нести, если придется бежать.
– У тебя есть хоть одна команда, которая не заканчивается бегством, кровью или психическим расстройством?
– Нет.
– Последовательность – тоже добродетель, – вздохнул он и принялся собирать вещи.
Оставшиеся часы до вечера тянулись мучительно медленно. Бастьен проверял снаряжение с дотошностью сапера. Рен переносил данные с ноутбука на защищенный носитель и настраивал аварийные маяки. Селена меняла повязки на своих ладонях, собирала аптечку и каждые несколько минут подходила к Адриану, будто одним присутствием могла удержать его на той стороне границы, за которую он так упрямо не уходил.
Когда за окном окончательно стемнело и фонари Монмартра расплылись в мокром воздухе золотыми пятнами, они подняли его снова.
На этот раз движения были отработанными, почти молчаливыми. Пледы, ремни, брезент, крепления. Адриан не пришел в себя, но больше не был похож на тень самого себя. Даже в бессознательности в нем появилось что-то опасное – словно глубоко подо льдом снова шевельнулось древнее течение.
Хозяин мастерской не вышел проводить их. Может быть, спал. Может быть, не хотел знать. Это было к лучшему.
Четверо спустились по узкой лестнице, вышли на улицу и растворились в парижской ночи. Дождь вернулся – мелкий, холодный, почти вежливый. Монмартр сиял окнами, кафе, чужими разговорами, чужими жизнями. В этом было что-то почти оскорбительное: наверху люди пили вино, спорили о живописи, целовались под навесами, а под их ногами уже готовилась музыка, способная выжечь душу до белой кости.
Бастьен вел их вниз по лестницам, сквозь дворы, мимо мокрых стен, мимо закрытых лавок и дремлющих машин. Он двигался уверенно, без лишних слов, как человек, который давно привык доверять не вывескам, а уклону земли и памяти ступней.
Только один раз, когда они свернули в особенно темный переулок, он тихо сказал, не оборачиваясь:
– Есть правило под землей. Если тебе кажется, что ты слышишь то, что любишь больше всего на свете, не иди на звук.
– Полезное правило, – откликнулся Рен.
– Еще полезнее второе, – сказал Бастьен. – Если все-таки пошел – не удивляйся, что обратно идешь уже не ты.
Они вышли к заброшенному зданию прачечной около полуночи. Выбитые окна, ржавый навес, облупленная плитка на стенах, сорняки у фундамента. Париж умел красиво стареть, но это место даже не пыталось.
Во дворе, за грудой старых баков, под листом гофрированного железа скрывался люк.
Бастьен снял крышку без лишнего шума. Из черной шахты сразу поднялся холод – не просто подземный, а какой-то особенный, как из давно запертого склепа, где воздух веками не менялся местами с миром наверху.
Он включил фонарь. Луч упал вниз, выхватывая железные скобы, уходящие в глубину.
– Дальше, – сказал Бастьен, – начинается моя территория. А потом – ваша.
Селена подошла к краю и посмотрела вниз. Темнота не ответила, но она уже почувствовала знакомое: едва заметную дрожь где-то на стыке слуха и памяти. Парижская партитура не звучала в полный голос. Она лишь ждала. И, кажется, улыбалась.
Селена поправила ремень на плече, перехватила край волокуш с Адрианом и первой поставила ногу на скобу.
На поверхности остался дождь. Внизу начиналась музыка.