Диана Крос – Вне времени и границ 3: Парижская партитура (страница 6)

Обратный путь на чердак показался Селене бесконечным. Она взбежала по деревянной лестнице багетной мастерской, тяжело дыша, и распахнула низкую дверь.

В комнате было темно, только экран ноутбука отбрасывал синеватый свет на лицо спящего Рена. Хакер вырубился прямо за столом, положив голову на клавиатуру.

Селена тихо закрыла дверь, задвинула засов и прислонилась к стене, сползая по ней на пол. Ее била крупная дрожь – отходняк после использования дара и выброса адреналина.

Она перевела взгляд на кровать.

Адриан лежал всё в той же позе. Неподвижный. Безмолвный. Воплощение той самой тишины, которую так ненавидел Орден. Но в его тишине была не пустота, а глубина.

Селена поднялась, подошла к нему и села на край матраса. Она стянула мокрую куртку, бросила ее на пол и взяла его холодную руку в свои. Шрамы на ее ладонях мягко пульсировали, откликаясь на его близость.

– Я видела их музыку, – прошептала она в полумрак, глядя на его закрытые глаза. Ее голос срывался, но в нем больше не было страха. Только жесткая, непреклонная сталь. – Она идеальна, Адриан. Она не совершает ошибок. У нее нет слабостей.

Она поднесла его ладонь к своим губам, чувствуя слабый запах пыли и дождя, впитавшийся в его кожу.

– Но мы с тобой знаем, что идеальных вещей не существует. Любая безупречность – это иллюзия, скрывающая точку напряжения. И когда мы спустимся в катакомбы клянусь тебе, я найду эту точку. Я сломаю их симфонию так, что они захлебнутся собственным эхом.

Она легла рядом с ним поверх одеяла, прижавшись плечом к его груди, чтобы слышать редкие, упрямые удары его сердца. Это был неровный, слабый ритм. Ритм сломанного, уязвимого человека.

Самая прекрасная мелодия, которую Селена когда-либо слышала. И ради того, чтобы она не оборвалась, реставратор из Венеции была готова сжечь весь Париж.

Глава 5. Пульс под пальцами.

Ночь перевалила за ту глухую, вязкую отметку, когда тьма кажется плотной, как остывающий воск, а тишина давит на барабанные перепонки сильнее крика. Дождь над Монмартром наконец прекратился. Лишь изредка тяжелые капли срывались с карниза и с глухим стуком разбивались о стекло мансардного окна.

Селена лежала на узкой железной кровати, прижавшись к Адриану. На другом конце чердака, уткнувшись лицом в скрещенные на столе руки, спал Рен. Его дыхание было единственным ритмичным звуком в комнате, помимо слабого, едва уловимого биения сердца в груди бывшего бессмертного.

Она не сомкнула глаз ни на секунду с тех пор, как вернулась с площади, где Партитура заживо сожгла уличную виолончелистку. Образ идеальной, беспощадной симфонии, ломающей человеческие кости, стоял перед ее мысленным взором, стоило лишь опустить веки. Селена вслушивалась в город. Она выстроила вокруг чердака тончайший ментальный барьер, сотканный из остатков своей энергии – своеобразный «купол тишины», чтобы не позволить артефакту проникнуть в их убежище.

Но главная угроза сейчас исходила не снаружи. Она таилась здесь, на этих пыльных простынях.

Адриан угасал.

Сначала это было похоже на легкую аритмию. Селена, чья голова покоилась на его груди, почувствовала, как ровный, упрямый марш его сердца внезапно сбился. Удар. Еще один. Долгая, томительная пауза, от которой у нее самой перехватило дыхание. Затем снова короткий, судорожный толчок.

Она приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо сквозь полумрак. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь мокрое окно, его кожа казалась почти прозрачной, алебастровой. Тени заострили черты лица, превратив его в посмертную маску эпохи Возрождения.

– Адриан? – прошептала она, касаясь пальцами его ледяной щеки.

Ответа не было. Но паузы между ударами сердца становились всё длиннее.

*Раз*.

Тишина. Секунда. Две. Три.

*Два* слабее предыдущего.

Его тело, веками привыкшее опираться на неисчерпаемый источник энергии Ордена, теперь было предоставлено самому себе. И оно не справлялось. Огромная брешь, пробитая в его разуме Киотским шелком, поглощала остатки жизненных сил. Хуже того – Селена с ужасом осознала, что низкочастотный гул Парижской партитуры, от которого она пыталась их закрыть, всё же просачивался сквозь ее щиты.

Артефакт не просто транслировал музыку. Он искал пустоты. И он нашел идеальный, беззащитный резонатор в лице человека, находящегося на грани небытия. Партитура навязывала сердцу Адриана свой мертвый, замедляющийся ритм, приказывая ему остановиться.

*Раз*.

И тишина растянулась, превращаясь в пропасть. Десять секунд. Пятнадцать. Грудь Адриана перестала вздыматься.

Паника, острая и ледяная, вонзила когти в горло Селены.

– Нет. Нет-нет-нет, только не смей, – выдохнула она, резко садясь.

Медицина здесь была бессильна. Рен ничем не мог помочь. Нельзя запустить остановившееся сердце искусственным дыханием, если само пространство вокруг диктует ему умереть.

Селена откинула плед и дрожащими руками расстегнула пуговицы на темной рубашке Адриана, распахивая ее. На его груди, прямо над сердцем, бледнели старые, давно затянувшиеся шрамы – следы от клинков из тех времен, когда он еще был безжалостным цепным псом Архитектора.

Она была реставратором. Ее дар заключался в том, чтобы видеть «золотое сечение» в любом предмете, находить изначальную, безупречную структуру и возвращать вещь к жизни, заставляя время течь вспять. До сих пор она работала с картинами, механизмами, мрамором. В Японии она научилась разрушать магию.

Но она никогда не пыталась реставрировать саму жизнь. Человеческая душа – не часовой механизм. В ней нет идеальных шестеренок, в ней полно противоречий, боли и хаоса.

Но выбора не было.

Селена глубоко вдохнула, закрыла глаза и положила обе ладони на обнаженную грудь Адриана. Прямо туда, где под слоем мышц и ребер замерла жизнь.

Она потянулась к своему дару, уходя на самое дно своего сознания. Там, за барьерами страха и усталости, тлел карминовый свет. Она мысленно зачерпнула его обеими руками и направила вниз, сквозь свои исполосованные шрамами ладони, прямо в тело мужчины.

Комната на мгновение озарилась мягким, пульсирующим красным свечением. Шрамы на руках Селены вспыхнули, отзываясь тупой, ноющей болью, но она лишь крепче стиснула зубы и надавила.

Ее сознание провалилось во тьму чужого тела.

Это было похоже на падение в разрушенный собор. Внутренний мир Адриана был величественен и страшен. Селена «видела» колонны его воспоминаний – сотни лет одиночества, крови, ледяного послушания Ордену. И посреди этого монументального, холодного величия зиял колоссальный кратер – след от удара японского артефакта. Вся энергия утекала туда, как вода в пробитое дно океана.

А вокруг этого кратера, оплетая каждую нервную клетку, вились тонкие, сияющие серебром нити Парижской партитуры. Они звучали. Это была колыбельная абсолютного нуля – математически безупречная мелодия, которая убаюкивала волю Адриана, шепча ему, что сопротивляться бессмысленно, что пустота – это покой.

– Я тебе его не отдам, – мысленно прорычала Селена, обращаясь к музыке.

Она направила свою карминовую энергию к его сердцу. Как реставратор, она попыталась «склеить» разорванные края его жизненной силы, собрать правильный ритм, запустить насос.

Но магия соскользнула.

Адриан был слишком сложен. Он не был неодушевленным предметом. Его тело сопротивлялось чужому вмешательству, а серебряные нити Партитуры немедленно отреагировали на ее вторжение. Идеальная музыка взвизгнула, превращаясь в диссонанс, и ударила по Селене.

В реальном мире девушка судорожно выдохнула. Из ее носа на бледные губы скатилась капля крови. Давление было чудовищным. Артефакт пытался раздавить ее разум, выкинуть ее вон из тела Адриана.

*«Думай, Селена, думай!»* – кричала она себе, чувствуя, как слабеют ее собственные руки.

Если она не может восстановить его механически, значит, нужно изменить подход. Партитура подавляет его идеальной пустотой. Единственное оружие против абсолютного порядка – это хаос живых, несовершенных чувств.

Ей не нужно собирать его по кусочкам. Ей нужно дать ему причину проснуться. Ей нужно разделить с ним свою жизнь.

Она наклонилась ниже, так, что ее губы почти касались его кожи. Ее дыхание согревало его замерзшую грудь. Селена отбросила все попытки выстроить логические, магические конструкции. Вместо этого она распахнула свою душу настежь и хлынула в него не заклинаниями, а чистыми, первобытными эмоциями.

Она передала ему тепло солнца на камнях площади Сан-Марко. Запах соленого ветра с Адриатического моря. Острую, режущую боль в груди, когда она впервые поняла, что влюбилась в безжалостного наемника. Она обрушила на него воспоминания о том, как он держал ее в своих руках, как его губы касались ее шеи, о той бешеной, отчаянной страсти, которая спасала их на краю гибели.

Она транслировала в него свою ярость. Свой страх потерять его. Свою абсолютную, невыносимую уязвимость.

Это была не идеальная музыка Архитектора. Это был грязный, рваный, кровоточащий человеческий джаз. Это был пульс самой жизни.

*«Слушай меня, Адриан,* – взмолилась она, и ее ментальный голос эхом разнесся по разрушенным сводам его сознания, перекрывая серебряный звон Партитуры. – *Слушай мой голос. Не эту мертвую симфонию. Вернись ко мне. Вернись, потому что я без тебя не справлюсь. Потому что я ненавижу этот холодный город, и мне нужно, чтобы ты открыл глаза!»*.