Диана Крос – Вне времени и границ 3: Парижская партитура (страница 4)

Бастьен наблюдал за ней молча. Потом достал сигарету, покрутил в пальцах, но так и не закурил.

– Завтра днем я проверю входы, – сказал он. – Вечером вернусь. Если к тому моменту вы передумаете и решите быть нормальными людьми, я даже не обижусь.

– Мы не передумаем, – ответила Селена.

– Я почему-то так и думал.

Он оставил запасной ключ на столе, коротко кивнул Рену и вышел, прикрыв за собой дверь.

Тишина, которая осталась после него, была густой и почти домашней. Только дождь шуршал по стеклу, да где-то в глубине дома старик-хозяин кашлял, как старый мотор.

Рен медленно опустился на диван, вытянул ноги и закрыл лицо руками.

– Я официально больше не могу, – пробормотал он в ладони. – Если сейчас кто-нибудь скажет “нам нужно срочно спасти мир”, я просто выпрыгну в окно и постараюсь умереть эстетично.

Селена, стоявшая у кровати, чуть улыбнулась уголком рта.

– Не выпрыгнешь. Слишком низко. Только ногу сломаешь.

– Спасибо за поддержку.

Он отнял руки от лица и посмотрел на нее усталым, почти детским взглядом.

– Селена… а если мы опоздали?

Эти слова повисли между ними, как нечто, чего оба избегали с самой Японии.

Она не ответила сразу. Подошла к окну, ладонью стерла запотевшую полоску и посмотрела наружу. Париж лежал под дождем, как огромный музыкальный инструмент, укрытый туманом. Вдалеке, сквозь серую кисею, угадывался купол Сакре-Кёр – не белый, а почти свинцовый в этом свете.

– Я не знаю, – честно сказала она наконец. – Но пока у него бьется сердце, я не имею права считать, что поздно.

Рен кивнул. Ему явно хотелось верить именно в такую формулировку – не оптимистичную, но устойчивую.

Он раскрыл ноутбук и подключил питание. Экран осветил чердак холодным голубоватым светом.

– Тогда я займусь связью и мониторингом, – сказал он уже более деловым тоном, пряча страх за привычной технической суетой. – Если Орден двигается по Парижу, я хочу видеть картину хотя бы по косвенным признакам. Транспорт, камеры, полицейские сводки, аварии, аномальные вызовы скорой… Все, что пахнет коллективным психозом.

– Делай.

Селена вернулась к кровати. Села на край, осторожно взяла Адриана за руку – ту самую, сильную, привычную, еще не искалеченную будущим, которое ждало их в других версиях дороги. Его ладонь была прохладной, но не мертвой.

Она закрыла глаза.

Дар больше не рвался наружу ураганом, как в минуты прямого столкновения с артефактами. Здесь, в полумраке чердака, он отзывался иначе – тонко, почти болезненно. Селена медленно нащупала присутствие Адриана. Не разум – он был закрыт, как замурованный склеп. Скорее ритм. Последовательность слабых внутренних импульсов. Тело жило. Душа молчала.

Она мягко провела пальцами по его виску.

– Ты всегда был невыносимо упрямым, – прошептала она. – Так что давай, не позорься. Выбери самый неподходящий момент для возвращения, как ты умеешь.

Его лицо не дрогнуло.

Но через несколько секунд Селена услышала *это*.

Не ушами. Внутри.

Тонкая, почти невесомая нота. Не грозный аккорд, как на волнорезе, а одинокий звук, чистый и прозрачный, словно кто-то легко коснулся клавиши рояля в пустой комнате. Затем – второй. Интервал между ними был прекрасен и тревожен, как взгляд человека, который улыбается с заплаканными глазами.

Селена распахнула веки. Сердце ударило о ребра так сильно, что в висках зазвенело.

Нота шла не из города. Не из-под земли.

Она шла от него.

Рука Адриана в ее ладони чуть заметно дрогнула.

Это не было пробуждением. Даже не было осознанным движением. Скорее – внутренним откликом. Как будто Парижская партитура, почувствовав их приближение, уже начала прощупывать его разум изнутри, находя в нем уцелевшие, потайные струны. Или наоборот – он сам, запертый в своей тьме, услышал зов артефакта.

– Рен, – тихо позвала она, не отрывая взгляда от лица Адриана.

– Что?

– Подойди.

Хакер встал, подошел к кровати, глянул сначала на нее, потом на неподвижного Адриана.

– Что случилось?

– Он отозвался.

– В смысле… прямо сейчас?

– Я не уверена, – призналась Селена. – Но что-то произошло. Как будто… между ним и Партитурой уже есть связь.

Рен провел рукой по волосам.

– Это хорошо или ужасно?

– Да.

Он криво усмехнулся, но в глазах тревога только усилилась.

За окном густел вечер. Дождь не прекращался, просто менял плотность, словно Париж дышал водой. Где-то на улице заиграл аккордеон – неуклюже, с ошибками, по-человечески. Эта живая, несовершенная музыка вдруг болезненно контрастировала с тем ледяным совершенством, которое пряталось под городом.

Селена встала.

– Мне нужно выйти.

Рен моргнул.

– Куда?

– Ненадолго. Я должна услышать Париж. Настоящий, до того, как мы полезем в его кости.

– Селена, ты серьезно? На ночь глядя? Одна? В городе, где артефакт сводит людей с ума?

– Именно поэтому. Я должна понять, как он дышит. Где у него рвется шов. Где музыка уже испорчена, а где еще жива.

Рен хотел возразить, но осекся. Он знал этот тон. Когда в голосе Селены появлялась такая сухая, упрямая ясность, спорить было бесполезно.

– Тогда я с тобой.

– Нет. Останься с ним. Если что-то изменится – пиши сразу.

Она натянула куртку, провела пальцами по волосам, будто приводя себя в порядок перед встречей не с городом, а с противником, и взялась за ручку двери. На миг остановилась, оглянулась.

Адриан лежал неподвижно. Рен уже снова садился к ноутбуку, но взгляд его то и дело возвращался к кровати. На чердаке было тесно, сыро и бедно, но именно здесь впервые за много недель у них появилось что-то вроде убежища.

– Я быстро, – сказала Селена.

– Только не ввяжись в апокалипсис без меня, – пробормотал Рен.

– Постараюсь.

Она вышла на лестницу и тихо прикрыла за собой дверь.

Монмартр встретил ее вечерним ветром и влажным сиянием фонарей. Дождь блестел на мостовой, на поручнях лестниц, на листьях редких деревьев. Париж поднимался вокруг нее темной, живой декорацией: кафе, где кто-то смеялся слишком громко; окна, за которыми двигались тени; мокрые афиши на стенах; запахи вина, сырости, табака и хлеба.

И где-то под этим всем – глубоко, упрямо, как подземное сердце – уже звучала музыка, которую ей предстояло либо подчинить, либо пережить.