Диана Крос – Вне времени и границ 3: Парижская партитура (страница 3)

Она подошла к диггеру. Бастьен был на голову выше нее, но почему-то почувствовал непреодолимое желание вжаться в кирпичную стену. Вокруг этой девушки пространство словно искажалось, становясь тяжелым, давящим.

– Он жив, – Селена посмотрела французу прямо в глаза. Ее взгляд был абсолютно черным, лишенным дна. – Он ранен. И нам нужно спустить его вниз. В закрытые сектора четырнадцатого округа. Туда, куда ты не водишь туристов.

Бастьен нервно сглотнул. Весь его андеграундный гонор мгновенно испарился под ее взглядом.

– Вы сумасшедшие, – пробормотал он, глядя на ее шрамы. – Там, внизу, сейчас творится какая-то чертовщина. Мои парни говорят, что в районе Оссуария стены поют. Двое спустились туда три дня назад и не вернулись. Там нет кислорода, только этот звук. От него из ушей идет кровь. Я туда не сунусь даже за миллион евро.

– Ты сунешься туда, Бастьен, – Селена сделала шаг вплотную к нему и положила свою обнаженную ладонь на кирпичную стену рядом с его головой.

Дар реставратора, впитавший силу предыдущих узлов Архитектора, мягко пульсировал под кожей. Кирпич под ее пальцами тихо, угрожающе хрустнул. Из кладки посыпалась красная пыль. Селена транслировала в камень крошечную долю того ментального хаоса, который она удерживала в себе.

Бастьен побледнел. Он не был магом, но его животные инстинкты завопили об опасности, которая была страшнее любого обвала.

– Проведи нас до этой аномалии, – приказала Селена. Ее голос не оставлял пространства для торга. – Дальше мы пойдем сами. Рен переведет на твой счет достаточно криптовалюты, чтобы ты смог купить себе дом на Ривьере. Но если ты откажешься поверь мне, то, что ждет тебя внизу, покажется тебе колыбельной по сравнению с тем, что сделаю с тобой я.

Диггер судорожно выдохнул и кивнул, не сводя глаз с осыпающегося под ее пальцами кирпича.

– Ладно. Хорошо. Но тащить своего спящего красавца будете сами. Спуск в ста метрах отсюда.

Вернувшись к фургону, они достали из багажника брезентовый тент. Переложив Адриана на него, они соорудили импровизированные волокуши. Селена взялась за один край, Рен – за другой.

Они двинулись за Бастьеном во мрак заброшенной фабрики. Диггер подвел их к неприметному ржавому канализационному люку, скрытому под слоем строительного мусора. С натужным скрипом он отодвинул тяжелую чугунную крышку, открывая зев узкой, уходящей вертикально вниз бетонной шахты. Оттуда пахнуло сыростью, тленом и древней, ледяной вечностью.

Селена посмотрела вниз. Тьма катакомб казалась бездонной.

Где-то там, глубоко под улицами романтического Парижа, билось сердце третьего артефакта. Музыка уже ждала их. И Селена была готова сыграть свою партию в этой смертельной симфонии.

Глава 3. Тень Монмартра.

Открытый люк дышал в лицо сыростью, известковой пылью и чем-то еще – древним, холодным, терпеливым. Так пахнут места, где слишком долго лежит молчание.

Селена стояла у края бетонной шахты, глядя вниз, в черную, вязкую глубину. Рен держал край брезента, на котором лежал Адриан, и нервно переминался с ноги на ногу. Бастьен светил фонарем в пустоту, но луч не достигал дна: просто растворялся где-то внизу, словно его там кто-то осторожно гасил.

– Нет, – вдруг сказал француз так резко, что это прозвучало почти грубо. – Сегодня вы туда не пойдете.

Селена медленно перевела на него взгляд.

– Мы только что ради этого приехали.

– А я только что посмотрел на вашего друга, – отрезал Бастьен, кивнув на Адриана. – Он не в состоянии даже умереть по-человечески, не то что спускаться в Оссуарий. А вы двое на грани. С таким видом под землю идут либо самоубийцы, либо идиоты. Иногда и те и другие сразу.

Рен дернул плечом, будто хотел возмутиться, но сил на полноценный протест у него не осталось.

– Вообще-то, – пробормотал он, – после Марселя и трассы я не исключаю оба варианта.

Бастьен проигнорировал его.

– Есть входы, через которые можно пройти тихо. Есть сектора, где не шастают патрули диггеров. И есть места, где звук хуже. Мне нужно понять, что сейчас открыто, а что нет. А вам нужно где-то спрятаться хотя бы до завтрашней ночи. Если сунетесь туда прямо сейчас, вы просто подарите себя тому, что там живет.

– Там не живет, – глухо сказала Селена. – Там играет.

Бастьен посмотрел на нее внимательнее. На миг в его лице мелькнуло не раздражение, а тревога, почти человеческая.

– Тем более, – тихо ответил он.

Несколько секунд никто не говорил. Над провалом люка висел влажный парижский воздух, пропитанный запахом мокрого кирпича и бензина. Где-то снаружи проехал мотоцикл, и этот звук показался чужим, почти неуместным рядом с черной глоткой катакомб.

Селена опустила глаза на Адриана. Он лежал неподвижно, голова чуть повернута набок, мокрые волосы прилипли ко лбу. Даже теперь, в беспамятстве, в нем оставалось что-то от его прежней опасной красоты – не мужской журнальной правильности, а острого, почти хищного благородства. Только сейчас эта красота была беззащитной. И от этого – мучительной.

Она понимала, что Бастьен прав. Спускаться вниз немедленно было бы не смелостью, а истерикой.

– Где? – коротко спросила она.

– У меня есть место, – сказал диггер. – Не гостиница, не шик и не безопасность в вашем аристократическом вкусе, но до завтрашней ночи сойдет. Чердак над старой багетной мастерской на Монмартре. Хозяин пьет, не задает вопросов и любит наличные. Вход отдельный. Если повезет, вас никто не заметит.

– Если повезет, – эхом повторил Рен.

– В Париже это почти официальная валюта, – сухо бросил Бастьен и захлопнул люк.

Чугунная крышка легла на место с тяжелым, окончательным звуком. Селена почему-то вздрогнула, как будто им на мгновение захлопнули крышку гроба.

*Не сегодня,* – сказала она себе. – *Но скоро*.

Монмартр встретил их дождем, который не лил, а висел в воздухе – мелкий, цепкий, как паутина. Париж поднимался уступами, мокрыми крышами и черными лестницами, и весь казался нарисованным углем по серой бумаге. Не тем глянцевым городом с открыток, а усталым, настоящим: с потеками на штукатурке, с озябшими уличными музыкантами под навесами, с вывесками маленьких лавок, над которыми мигал желтоватый свет.

Фургон пришлось оставить внизу, у булочной с заколоченными ставнями. Дальше улица становилась слишком узкой. Адриана снова уложили на брезент, и подъем начался.

Селена тянула спереди, Рен – сзади, а Бастьен шел боком, придерживая груз на крутых лестницах. Камень под ногами блестел от влаги. Дважды Рен поскользнулся, один раз выругался так изобретательно, что даже Бастьен уважительно покосился на него.

– Я программист, – прохрипел хакер, переводя дыхание. – Я не должен таскать по холмам бессознательных бессмертных. Это не входит в мой профессиональный профиль.

– Ты еще жив, – бросила Селена, не оборачиваясь. – Значит, адаптируешься.

– Это худшая мотивационная речь в истории.

– Зато честная.

Подъем был бесконечным. Мокрые ступени, узкие проходы, переулки, которые внезапно заканчивались лестницей вверх, и лестницы, которые выводили в еще один переулок. Монмартр казался живым существом: он не пускал чужих сразу, вынуждал заслужить свою высоту потом, усталостью и сбитым дыханием.

Наконец Бастьен остановился у трехэтажного дома с облупленной сливочной штукатуркой. На первом этаже за мутным стеклом угадывались рамы, подрамники и прислоненные к стене пустые багеты. Над дверью висела выцветшая вывеска: Atelier Lambert.

– Здесь, – сказал француз и постучал в деревянную дверь особым, ломаным ритмом.

Открыли не сразу. За дверью послышалось шарканье, потом кто-то долго возился с замком. На пороге возник худой пожилой мужчина в вязаном жилете и с седой щетиной, пахнущий столярным клеем и дешевым вином. Он посмотрел на Бастьена, затем на странную компанию за его спиной, на брезент, на лицо Адриана – и, к облегчению Селены, не спросил ни слова.

– На два дня, – сказал Бастьен по-французски. – Может, на три. Деньги вперед.

Старик молча протянул ладонь. Рен, не понимая половины слов, но отлично распознавая интонацию, достал смятую пачку евро. Хозяин пересчитал купюры с печальной тщательностью человека, который никому не доверяет, и так же молча отступил в сторону.

Они протащили Адриана через узкий коридор, заставленный рамами и ящиками, затем вверх по деревянной лестнице. На чердак вела отдельная дверь – низкая, перекошенная, со старой бронзовой ручкой. Бастьен отпер ее своим ключом и первым вошел внутрь.

Комната оказалась неожиданно просторной. Скошенный потолок с темными балками. Одно большое окно в крыше, по которому сейчас лениво скользили капли дождя. У дальней стены – железная кровать, возле нее старый умывальник и облезлый шкаф. В углу – крошечная плитка, круглый стол, два стула, диван с продавленным сиденьем и печка, давно не видевшая настоящего огня. Все было пыльным, но не заброшенным. Просто забытым.

– Это не роскошь, – сказал Бастьен, прислоняя фонарь к стене. – Но здесь тихо. Соседи – старики и художники без денег. Они считают нормой любой шум, если он звучит достаточно печально.

Селена коротко кивнула. Они перенесли Адриана на кровать. Когда его уложили, она сразу подоткнула под затылок сложенный плед, выпрямила руку, поправила ворот мокрой куртки – движения у нее были быстрые, привычные, как у человека, который уже давно заботится о ком-то тяжелее собственного страха.