Диана Фад – Опекун для хулиганки (страница 6)

— Или, скорее, оттуда не заходит? — ворчит опекун. — Ладно, давай свой ошейник и намордник ему надень. Выведу в огород, пусть там свои дела делает.

— Я сама! — тут же вскакиваю с пола и бегу к выходу. — Намордник… Себе намордник нацепи…

В прихожей накидываю курточку на плечи и выбегаю во двор. Отпускаю Басю побегать, а сама стою на крыльце, оглядываюсь вокруг. Сразу видно, что дом ещё в стадии строительства. Двор неокультурен, никаких цветов, деревьев, всё в строительном мусоре. Тут же вспоминаю наш дом, где мама сажала у входа розы, далее аккуратный газон, папина гордость. Высокие и пышные туи. За домом сад, где росла самая вкусная малина. На глаза наворачиваются слёзы, и я сердито смахиваю их со щёк. Не хочу вспоминать. Там слишком счастливо всё было, а теперь больно. Даже через столько лет больно.

После смерти мамы всё пошло куда-то в пропасть. Вначале папа ещё пытался карабкаться, но уже тогда начал выпивать. Затем эта неудачная сделка. Мы потеряли всё. Переехали с ним в квартиру бабушки, а когда она умерла, папа совсем перестал заниматься своими делами. Пил всё больше, я как могла скрывала это в школе, напуганная частыми визитами опеки.

Причем папа пил тихо, не буянил, не таскал из дома вещи. Но вскоре и это пришло. Нет, он не поднимал на меня руку, просто пропадал из дома, всё искал своих обидчиков, кто кинул его на деньги. Начал часто приходить избитый и долго отлёживался весь в ссадинах и синяках. А потом у нас отняли квартиру. Пришли среди ночи и просто выкинули на улицу, дали только одеться.

Мне уже тогда было лет двенадцать, и я могла что-то сделать. Обратиться в органы опеки, в конце концов, но я не стала. Меня бы моментально забрали в детский дом, а бросить папу я не могла. Так и получилось, что мы оказались в этом бараке, где у папы жил какой-то давний друг. Жили на птичьих правах. Мне оставалось учиться ещё три года, и я каждый день боялась, что за мной придут. Но рядом с бараком была такая школа, которая вскоре закрылась, и дети оттуда никому не были нужны.

Ни о какой учёбе речь не шла. Поступать я не собиралась, хотя очень хотела стать ветеринаром. Но везде нужны были деньги, а нам иногда на еду не хватало. Папа приносил какие-то гроши, да и я тоже. Устроилась работать на неполный день в ветеринарную клинику санитаркой неподалёку. И вроде бы удобно, рядом с домом, и любимым делом занималась. А потом папы не стало. Если бы не помощь клиники и Молотка, мне и хоронить было не на что.

Молоток, кстати, сын того папиного друга, и сам жил у девушки в соседнем доме. Я один раз была у них в гостях и восхищалась, как дурочка. По сравнению с моим бараком это был просто дворец. Жаль, что я не могла там жить.

Но сейчас во мне очнулась какая-то надежда, которую я не испытывала очень давно. Неужели правда, что папа мне оставил какие-то деньги? Но как? Мы же жили так, что иногда пустые макароны ели. Как можно было скрывать от меня такие деньги⁈ Да и потом, когда папа умер, неужели мне никто не должен был сообщить, что я могу получить наследство? Про нас просто все забыли, совсем.

Что-то не верю я во все эти сказки. Нет, дядю Жеку я помнила, но слишком размыто. Словно я пыталась засунуть эти счастливые воспоминания так глубоко, что мне все же удалось забыть. Какие-то обрывки картин, молодой дядя Жека, совсем другой, мальчишка почти, и без этого шрама на виске. Сейчас он казался мне слишком взрослым мужчиной и немного пугал. Этот его строгий взгляд из-под бровей, слишком широкие плечи, крепкие руки, высокий рост. Я рядом с ним чувствовала себя как Дюймовочка. Маленькой и беззащитной. Только и оставалось, что огрызаться, как Бася.

— Не сбежала? — рядом со мной появляется опекун, а я невольно вздрагиваю, так ушла в свои мысли. — Долго тебя нет.

— А куда мне бежать? Вот узнаю, что ты меня обманул и никаких денег нет, тогда сама уйду, — пожимаю плечами и поворачиваюсь, чтобы уйти в дом.

— Почему ты мне не веришь? — злится дядя Жека. — Мне какой интерес тебя обманывать?

— А я в принципе в чудо не верю, — отвечаю, не глядя ему в глаза. — Если ты хочешь поиграть в благородного и доброго дядюшку, друга моего отца, то можешь не стараться. Все равно не поверю. Ты уже один раз бросил моего отца, впрочем, не ты один. Бросишь и меня. Поэтому нет смысла привыкать и друг перед другом расшаркиваться.

— Какая ты… Стала, — задумчиво произносит дядя Жека. — Забыл спросить, ты учишься или работаешь?

— А это уже не твое дело. Все, что тебя касается, это отвезти меня к нотариусу, а дальше будет видно.

— Но почему бы не сказать? Я же не в душу тебе лезу с разговорами, — еще больше сердится опекун.

— А ты туда и не залезешь, — хихикаю я, подзывая к себе Басю. — Туда никто уже не пролезет, так что успокойся.

Тянусь и хлопаю его по плечу, скрывая смешок, когда вижу удивленное лицо дяди Жеки. Но это я специально, типа по-дружески.

— Давай, бро, дыши воздухом, — открываю дверь в дом. — И тапочки не забыть постирать.

Хлопаю дверью, оставляя дядю Жеку на улице, и с улыбкой на губах иду на кухню. Пусть постоит там, подумает.

Глава 9

— Тарасов, кто такой бро? — тихо спрашиваю Игната, когда они с Сонькой собираются домой.

— Бро? — удивленно хмурится тот, но потом расплывается в хитрой улыбке. — А ты не знаешь?

— Не то чтобы…

— Понятно, гугл в помощь, Жень, — Игнат ржет, и они с Сонькой уезжают, а мы остаемся с девчонкой вдвоем. Нет, втроем. Еще собака ее, которая нагло развалилась в прихожей на моей упавшей на пол куртке.

Наклоняюсь, вытягиваю из-под собаки свою куртку, а та рычит, зубами цепляет.

— Может, она и правда бешеная у тебя? — поднимаю куртку, на которой в мертвой хватке висит собакен и лапами в воздухе дрыгает.

— Сомневаюсь, что именно Бася болен, — шипит Ангелина и пытается отодрать щенка, но тот вцепился так, что только вместе с челюстью оторвешь.

— Ладно, другую надену, — ворчу я, кидая куртку обратно на пол. — Со стола убери.

— Я⁈ — возмущается девчонка, а я киваю, не глядя на нее.

Прихватываю с кухни остатки коньяка, нарезку лимона и иду к себе в комнату. Сейчас развалюсь на кровати, включу футбол, а эти пусть делают что хотят.

Надо сказать, что в девчонке что-то есть, спорить не стала. Ушла на кухню, возится там, посудой гремит, ну и ладно. Когда она занята, мне как-то спокойнее. Сам не заметил, как вырубился под телевизор, даже к коньяку не притронулся. Оно и лучше, мне на дежурство в ночь. Не представляю, как тут девчонку одну оставить, но не держать же ее все время взаперти?

Утром спустился на кухню, ведомый на запах выпечки. Блинчики? Да быть не может! Носом чую, что вкусное что-то. И точно, Ангелина в какой-то белой пижаме с красными маками стояла у плиты и ловко орудовала сковородкой. Точнее, подкидывала тонкие блинчики, переворачивала. Я даже рот открыл от удивления. Не ожидал от нее такого искусства.

— Не обольщайся, дядя Жека, — бросила на меня веселый взгляд. — Это все, что я умею готовить. Бабушка в свое время научила.

— Хоть что-то, — хмыкнул я, усаживаясь за стол. — Будь готова через полчаса, отвезу тебя к нотариусу, а потом решим, что дальше делать.

— А что делать? Я вернусь в свой барак и, если мифические деньги есть на самом деле, то буду ждать, пока мне исполнится двадцать пять.

— Не годится, — нахмурился я. — Твой отец оставил мне письмо вместе с завещанием. В этом письме просил меня позаботиться о тебе. Видимо, знал, какая ты вырастешь…

Ох зря я сказал последнюю фразу. Сковородка тут же полетела в раковину вместе с блином, а девчонка разъяренно уставилась на меня, уперев руки в бока.

— Какая такая? Да что ты обо мне знаешь? Что ты вообще о моей жизни знаешь⁈

В тот момент мне показалось, что разъярённая фурия намного приятнее, чем эта… ЭтА, короче.

Медленно встаю из-за стола и делаю шаг к ней, распрямляя плечи. С высоты своего роста я как башенный кран нависаю. Вижу, как она нервно сглатывает, складывает руки на груди, защищаясь.

— А обо мне? Что ТЫ знаешь обо мне, чтобы делать свои выводы? Кто я такой, почему не помог твоему отцу, почему бросил друга? Какое твое право обвинять меня в том, чего не знаешь?

Девчонка испуганно смотрит на меня, глаза большие-большие, утонуть можно в этих озёрах. Собака ещё эта рядом гавкает и прыгает, как мячик, пытаясь меня за руку цапнуть.

— Бедная и несчастная сиротка… — Продолжаю я, как говорится, понесло. — А кроме тебя, остальные все счастливые и живут в масле катаются. Прежде чем такой злой вырасти, могла бы и доброй для начала стать…

— Чего? — Хмурится Ангелина, а я сам понимаю, что ляпнул какую-то хрень.

— А ничего! Ума-то нет, чтобы додуматься! — Выворачиваюсь я, так как сам не могу объяснить, что сказал до этого.

Я вообще не мастер говорить, особенно когда сержусь. У меня тогда язык всякую чепуху мелет, сам не понимаю о чём.

— Всё поняла⁈ — Гаркаю так, что девчонка вместе с собакой подпрыгивают. — Шагом марш и в свою комнату! Одеваться!

Буквально ветром сдувает, только пятки сверкают. Причём собака вернулась, гавкнула и снова убежала за своей хозяйкой. Видимо, послала на собачьём куда подальше. Тут понятно и без переводчика.

Сижу сердитый и взвинченный, блины комкаю, схватив с тарелки, и с ветчиной ем, как бутерброд. Вкусно, но поперёк горла встаёт. Ругаю себя на все стороны. Чего сорвался? Обиду свою показать или власть? На место поставить хотел, указать, кто хозяин в доме? Права Сонька, кто после такого со мной жить будет? Какой из меня опекун, так, идиот истеричный, вот я кто. Да и старый к тому же. Что я в молодёжи понимаю? У самого, считай, молодости не было, учёба да служба одна.