Диана Фад – Измена. Отдай мне всё! (страница 17)

— Да просто сравнил вас, да и всё. Думаю, зачем сопротивляюсь? Такая женщина мне в руки идет, а я отказываюсь. Ради чего?

— Я рада, что до тебя это дошло, наконец-то. Тем более твоя любимая жена носит ребенка от другого. Я бы не смогла простить такое.

— Вот и я не могу, — киваю Гришиной. — Ты на машине? Поехали куда-нибудь, поужинаем?

Лиля пару секунд думает, а затем кивает.

— Оставлю машину здесь, мне она сегодня ни к чему.

Вынимает из кармана ключи от новой красной БМВ и кладет в сумочку.

— Я готова.

Веду ее к своей машине, поддерживая под локоть. На улице немного скользко, и ветер такой ледяной, что проникает под дубленку, а Гришина в короткой шубе и, считай, с голым задом. Впрочем, это не моя проблема.

Везу ее в хороший ресторан, где заказываю бутылку белого вина, закуски. Пока ждем мясо, отдаем должное вину и неторопливой беседе.

— Расскажи, как там твоя жена? — горят интересом глаза Лили. — Страдает?

— Конечно, тем более Лунин старший угрожает ей расправой, как только ребенок родится.

— А он уверен, что ребенок от его сына?

— Сказал, сделает тест ДНК, и если окажется, что ребенок не Валентина, то моей жене придется несладко.

— Ну и правильно, убийца должна быть наказана, — довольным тоном произносит Гришина. — Ты уже подал на развод?

— Обязательно, я не хочу жить с такой неверной женщиной, — беру руку Лили в свою и поглаживаю. — Я тут подумал, что совсем ничего не знаю о тебе. Мы как-то сблизились, но не совсем. Предлагаю обменяться информацией о родителях, детстве, узнать друг друга побольше.

— А зачем? Мои родители давно умерли, — напрягается Гришина. — Да и ничего интересного они из себя не представляли.

— Тогда кто тебя воспитывал? Ты же не из детского дома?

Рука Гришиной дергается, но она умело скрывает свое беспокойство, закрываясь улыбкой.

— Какой детский дом, ты что? После смерти родителей меня взяла к себе родная сестра матери, и я жила у нее. Даже представить страшно, как бы я существовала без нее. Детский дом — это такой ужас, что врагу не пожелаю. Тетка тоже была не подарок, но всё лучше, чем старое без ремонта здание и железные кровати, а еда? Ты знаешь, как кормят в детском доме?

— Нет, откуда, — пожимаю плечами.

— Суп с картошкой на воде, каша почти синяя от того, что в ней мало молока. И всё время хочется сладкого, конфет, печенья, да просто сахара…

Гришина еще что-то рассказывает, а я подливаю в ее бокал вино. Для человека, который никогда не жил в детском доме, она слишком много знает.

— А фамилия у тебя чья? Родителей?

— Что это ты интересуешься так? — пьяненько смеется Гришина. — Нет, у меня фамилия тетки. Свою я не помню.

— А сколько тебе было лет, когда родителей не стало?

— По-моему, два года, совсем малявка.

— Сочувствую.

— Да брось! — отмахивается Гришина. — Родители были такие нудные, правильные. Всё им не так, это не то, то не это…

— Ты помнишь себя в два года? — удивляюсь в ответ, а Гришина вдруг прикусывает губу.

Явно сказала что-то лишнее.

— Конечно не помню, мне тетя рассказывала. Всегда говорила, что ее старшая сестра была ужасной занудой и слишком скучной. Всё делала по правилам, белое — это белое, черное — это черное. Другого не дано.

— А ты не такая?

— Я?! Может и чем-то похожа, но я очень упертая. Если у меня есть цель, я по головам пройду.

— Это как со мной получилось? — усмехаюсь я.

— И с тобой тоже. Карьера — одно, а соблазнить такого мужчину, как ты, — совсем другое, — тянется ко мне Гришина. — Зря ты ушел с работы, через год я бы тебя сделала заместителем Бориса Михайловича, а там недалеко и его пост. Он же не вечный, а смерть сына его изрядно подкосила.

— Я ушел, чтобы не стоять на твоем пути. Ты так шла к этому.

— Потому что я достойна, — отмахивается Гришина. — Я достойна всего самого лучшего в этой жизни. Я заслужила.

— Ты плохо жила в свое время? Детство или молодость?

— А у меня не было ни детства, ни молодости. Иногда мне кажется, что я родилась сразу взрослой.

— Значит, ты уже добилась всего, что хотела? — отодвигаю от себя тарелку с нетронутым мясом.

— Почти, — хитро улыбается Гришина. — Осталось совсем немного, и ты знаешь, что это.

— Что?

— А ты и не догадываешься?

Ее нога скользит вверх по моей ноге, скрываясь под столом.

— Нисколько.

— Я хочу тебя. Ты еще один ценный приз в моей копилке.

Какое-то время смотрю на эту женщину, которая улыбается, сверкая возбужденными глазами.

— Так я не против. Есть единственное «но».

— И какое?

— Не могу изменять жене, я так воспитан. Придется подождать, пока не решится вопрос с разводом и Веру не посадят надолго. Доказательств хватает, а скоро еще будут.

— В смысле еще? — нога под столом исчезает, и я внутренне расслабляюсь.

— Вера сказала, что незадолго до смерти Валентина в доме поставили видеокамеры, которые не только ведут съемку, но и записывают разговор. Камеры активируются по движению и на звук. Так что теперь вина моей жены будет доказана на все сто процентов. Она явно о чем-то говорила со своим любовником, а также в момент убийства они, скорее всего, поругались, что-то не поделили.

— Камеры? Какие камеры? — бледнеет Гришина. — Валентин ничего не говорил мне про камеры.

— Тебе? А почему он что-то будет тебе говорить? Впрочем, уже неважно. Завтра следователь изымет из дома все камеры и увидит, что там. Так что моя жена сама себя закапывает еще глубже.

— Уже завтра…

— Да!

Глава 26

— Кулагина, на выход, с вещами!

Медленно встаю с кровати и пару секунд жду, пока пройдет головокружение.

— Мне дважды повторить? — сердится конвойный.

— Минутку, — оглядываю камеру, у меня и вещей-то тут совсем нет.

Смена белья, пара футболок, что я повесила сушить после стирки в раковине. Сгребаю все обратно в пакет и выхожу из камеры.

— Куда меня? — спрашиваю конвойного.

— Лицом к стене.

Ну что за люди такие, неужели трудно сказать? Если переводят обратно в общую камеру — плохо, а о свободе я и думать не могу. Слишком несбыточно. После визита Максима прошло десять дней, и ничего. Адвокат тоже не появлялся, как и следователь. Такое ощущение, что про меня все забыли.