Диана Эванс – Власть кошмара и дар покоя (страница 18)

Она обернулась. Сомнус стоял в проёме, его лицо было искажено гримасой боли и изумления. Он поднял руку, словно пытаясь потрогать свет.

— Жжётся, — прошептал он. — Но… не больно. Это… солнце?

— Да, — она улыбнулась сквозь слёзы.

Он сделал шаг, затем другой. Он вышел из тени замка под открытое небо. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел ввысь, на редкие, плывущие облака, а слёзы текли по его щекам и высыхали на тёплом ветру.

— Так вот какое оно, — его голос дрожал. — Небо. Оно… огромное. И такое… пустое. И такое… прекрасное.

Он опустился на колени и прикоснулся ладонями к жухлой траве, пробивавшейся между камней внутреннего двора.

— Земля, — он сжал горсть сухой почвы. — Она пахнет… жизнью и смертью одновременно.

Илэйн подошла и села рядом с ним. Она взяла его руку, чувствуя, как он дрожит.

— Барьер? — тихо спросила она.

Он закрыл глаза, прислушиваясь.

— Держится. Наша связь… она тянется, как паутинка. Она прочнее, чем я думал.

Он открыл глаза и посмотрел на неё, и в его взгляде было то, чего она не видела никогда — чистая, ничем не омрачённая надежда.

— Мы сможем, Илэйн, — прошептал он. — Мы сможем выходить. Немного и постепенно. Мы не будем пленниками. Ни этого замка. Ни моей старой природы.

Он обнял её, и его объятия были уже не цепкими щупальцами, а руками человека, который учился быть свободным. Они сидели под открытым небом, у стен замка, который когда-то был тюрьмой, а теперь становился просто домом. Домом, из дверей которого они наконец-то осмелились выглянуть. Их путь к настоящей свободе только начинался, но первый, самый страшный шаг был сделан.

Глава 27. Симфония из плоти и тишины

Воздух во внутреннем дворе был прохладным и влажным, пахнущим ночной сыростью и далёким дымком из города. Над ними раскинулось небо, усыпанное звёздами, не призрачными сгустками снов, а настоящими, холодными, безучастными алмазами. Лунный свет, серебристый и неяркий, заливал каменные плиты, окрашивая бледную кожу Сомнуса в цвет призрачного жемчуга.

Они сидели, прислонившись спиной к тёплой, почти живой стене замка, и смотрели вверх. Для Илэйн это было возвращением к чему-то давно забытому. Для него откровением.

— Они не гаснут, — прошептал он, глядя на звёзды. Его голос, тихий и лишённый прежней хрипоты, идеально сливался с ночным шёпотом. — В моих кошмарах… звёзды всегда падали или оказывались чьими-то глазами. А эти… они просто есть. Вечные и безразличные. В этом есть своя… умиротворяющая правда.

Он повернулся к ней, и лунный свет упал ему в глаза, превратив аметист в жидкое серебро.

— Спасибо, — сказал он просто.

— За что? — удивилась она.

— За то, что показала мне безразличие вселенной. Оно прекраснее любой заботы, которую я мог выдумать.

Она рассмеялась, тихо, чтобы не спугнуть мгновение.

— Это, наверное, самое странное признание в любви, которое я когда-либо слышала.

— Любовь, — он произнёс это слово с лёгким изумлением, как будто пробуя на вкус новый, экзотический фрукт. — Раньше для меня это понятие было связано с болью, с зависимостью и с необходимостью. Теперь… — он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми. — Теперь я понимаю, что это может быть тишиной. Тишиной, в которой нет одиночества.

Его прикосновение было невесомым, почти неосязаемым, но от него по коже Илэйн побежали мурашки. Это была не страсть, не порыв. Это было изучение, поклонение.

— Я хочу запомнить каждую линию твоего лица, — прошептал он, проводя кончиками пальцев по её брови, по скуле, по контуру губ. — Не как образ. Не как воспоминание, а как… факт. Как звёзды на небе. Ты просто есть и этого достаточно, чтобы наполнить смыслом всю мою вечность.

Она закрыла глаза, позволив ему исследовать себя. Его прикосновения были музыкой, тише шёпота, но от этого ещё более пронзительной.

— Я боюсь, — признался он, и его рука дрогнула. — Боюсь, что это сон. Что я проснусь снова там, в шуме и боли, и всё это окажется лишь ещё одной, особенно изощрённой иллюзией, которую я создал для себя, чтобы не сойти с ума.

Она открыла глаза и поймала его руку, прижала её к своей груди, чтобы он почувствовал биение её сердца.

— Я настоящая и ты настоящий. Это настоящее.

Он наклонился, и его дыхание смешалось с её дыханием. Он пах ночным воздухом и чем-то ещё, неуловимым и древним, как сама пыль на звёздах.

— Можно я? — он прошептал так близко, что его губы едва касались её.

Вместо ответа она сама закрыла оставшееся между ними расстояние.

Их первый поцелуй в его человеческом обличье был совсем не таким, как те, что были до этого. Не было боли, не было обмена кошмарами или облегчением. Было лишь тепло. Тепло двух пар губ, нашедших друг друга в прохладе ночи. Медленное, осторожное соединение, полное изумления и благодарности. Он был нежным и неуверенным, словно боялся сломать хрупкое заклинание.

Когда они наконец разомкнули губы, он прижал лоб к её плечу, и его тело слегка дрожало.

— Это… невыразимо, — прошептал он ей в шею. — Никакая гармония моего старого мира не могла сравниться с этим. Это… привилегия. Быть таким близким. Чувствовать не энергию, не душу… а просто кожу, тепло и жизнь.

Она обняла его, проводя рукой по его спине, чувствуя под тонкой тканью плаща лопатки, позвоночник, биение его сердца, которое теперь совпадало с ритмом её собственного.

— Мы можем остаться здесь? — спросила она. — До утра?

— Да, — он поднял голову, и в его глазах сияли все звёзды этого мира. — Мы можем всё, Илэйн. Всё, что захотим.

Он снял с себя плащ и расстелил его на камнях, жестом приглашая её лечь. Они устроились рядом, плечом к плечу, глядя в бесконечную высь. Он взял её руку в свою, и их пальцы сплелись в тёплом, немом обещании.

— Расскажи мне о созвездиях, — попросил он. — О тех, что видишь ты.

И она рассказывала. О Герое и Чудовище, о Деве и Льве, о древних мифах, которые люди придумали, чтобы соединить звёзды в знакомые узоры. Он слушал, затаив дыхание, и в его глазах отражалось ночное небо, и она понимала, что для него эти истории были столь же волшебными, сколь и для любого ребёнка.

Постепенно его дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул. Впервые за всю свою вечность не в трансе концентрации, не в забытьи боли, а в настоящем, мирном сне. Его лицо, освещённое луной, было безмятежным. На его губах играла тень улыбки.

Илэйн смотрела на него и чувствовала, как её сердце переполняет странная, горько-сладкая радость. Она любила чудовище и помогла ему стать человеком. И теперь, глядя на этого хрупкого, прекрасного мужчину, спящего под звёздами, она понимала, что её любовь не изменилась. Она углубилась. Наполнилась не только жалостью и болью, но и нежностью, и трепетом, и безграничным удивлением перед тем чудом, которое они сотворили вместе.

Она прикоснулась губами к его виску, к его закрытому веку, и прошептала в тишину ночи:

— Спи, я здесь.

И замок, и барьер, и весь мир вокруг спали, охраняемые не страхом, а этой новой, хрупкой и бесконечно сильной любовью, что родилась из тишины и боли, чтобы стать самой прочной защитой из всех возможных.

Глава 28. Замок, что дышит в унисон

С рассветом замок проснулся. Но его пробуждение было иным. Раньше первый «вздох» дня ощущался как нарастающий гул, сдавленный стон, вибрация затаённой боли. Теперь же это был мягкий, глубокий импульс, похожий на потягивание спящего великана. Стены, прежде пульсировавшие тревожным багровым светом, теперь мерцали ровным перламутром, словно раковина, выставленная на утреннее солнце.

Илэйн проснулась от того, что по её щеке пробежала тёплая, шелковистая волна. Она открыла глаза и увидела, что каменная стена рядом с ней дышит ровно и спокойно, а по её поверхности переливаются переливы, напоминающие игру света на воде. Это уже не были нервные спазмы — это было счастливое, ленивое биение сердца.

Сомнус спал рядом, его лицо было безмятежным. Но даже во сне его рука крепко держала её пальцы, как будто она была его якорем в этом новом, незнакомом мире ощущений.

Она осторожно высвободилась и встала, накинув плащ. Ей не терпелось пройтись по замку, увидеть, как он изменился.

Коридоры, прежде мрачные и давящие, теперь были залиты мягким, рассеянным светом, исходившим от самих стен. И они не были пусты. Раньше единственными «обитателями», кроме неё и Сомнуса, были безликие Тени — сгустки его воли. Теперь же Тени исчезли, но жизнь осталась.

Из трещин в камне, из-под свисающих гирлянд блеклого мха выглядывали маленькие, светящиеся существа. Они были похожи на помесь светлячков и ящериц, с переливающейся чешуёй и большими, доверчивыми глазами. Увидев Илэйн, они не испугались. Одна из них, цвета утренней зари, подбежала к её ноге и потерлась о сапог, издавая тихое, похожее на стрекот пение.

— Кто вы? — прошептала Илэйн, опускаясь на колени.

— Осколки, — прозвучал за её спиной голос Сомнуса. Он стоял в проходе, опираясь о косяк, и смотрел на существо с нежным изумлением. — Осколки моих несбывшихся кошмаров. Или, может быть… забытых снов. Раньше они прятались в самых глубоких, самых мёртвых частях замка. Теперь, когда боль утихла… они вышли на свет.

Он протянул руку, и светящаяся ящерица тут же перебежала к нему, взобралась на ладонь и устроилась там, свернувшись клубком.

— Они не боятся меня, — сказал он, и в его голосе прозвучало лёгкое изумление. — Раньше всё живое бежало прочь.