Диана Эванс – Власть кошмара и дар покоя (страница 19)

Они пошли дальше. Зал Уроков преобразился. Текучие, маслянистые стены застыли, превратившись в подобие гладкого чёрного мрамора, испещрённого серебряными прожилками, которые мерцали, как карта далёких галактик. В воздухе витал лёгкий аромат ночного цветка и свежего пергамента.

В Зале Искусственного Неба купол был чист и прозрачен, сквозь него лился настоящий солнечный свет. Вместо призрачных снов по воздуху порхали крошечные, похожие на колибри существа, сотканные из радужной дымки. Они оставляли за собой сверкающий след, который медленно таял в воздухе.

— Эхо радости, — пояснил Сомнус, наблюдая, как одно из существ садится на палец Илэйн. — Мимолётные всплески счастья, которые я раньше не мог уловить. Теперь они здесь. Они питают замок.

Даже в библиотеке царили перемены. Свитки не излучали больше тяжести и тоски. Коснувшись одного, Илэйн почувствовала не боль, а лишь тихую, благородную грусть как воспоминание о давно прошедшем дне. На полках между свитками теперь ютились маленькие, мохнатые существа с большими ушами и светящимися кончиками хвостов. Они перебирали свитки, аккуратно смахивая с них невидимую пыль, и тихо перешептывались на языке, похожем на шелест листьев.

— Хранители знаний, — сказал Сомнус. — Похоже, они всегда были здесь, но я был слишком громок, чтобы их услышать.

Они спустились в бывшую Сердцевину. Теперь это место напоминало огромный, пульсирующий сад. Вместо клубка чёрной энергии в центре зала стояло дерево. Его ствол и ветви были из того же тёмного, мерцающего минерала, что и стены замка, но на нём распускались листья из чистого света, а с ветвей свисали плоды, похожие на застывшие звёзды. Это было сердце нового барьера — не питаемое страхом, а произрастающее из самой сути преобразованной гармонии.

Вокруг дерева резвились самые смелые из маленьких обитателей замка.

— Он стал… домом, — прошептала Илэйн, глядя на всё это великолепие.

— Да, — Сомнус обнял её за плечи, притягивая к себе. — Не крепостью и не тюрьмой, а домом благодаря тебе.

Он посмотрел на неё, и в его глазах отражался весь свет нового замка, мягкий, живой, полный надежды.

— Раньше я был его разумом и его болезнью. Теперь… я его Хранитель. А ты… — он коснулся её волос, — ты его душа.

Одна из светящихся ящериц, та самая, что цвета зари, взобралась по его плащу ему на плечо и устроилась там, словно живое украшение. Сомнус улыбнулся настоящей, непринуждённой улыбкой, от которой его лицо стало почти человеческим в самом простом смысле этого слова.

— И кажется, — добавил он, глядя на маленькое существо, — у нас появились соседи.

Илэйн рассмеялась, и её смех эхом разнёсся по сияющим залам, смешавшись с тихим стрекотом ящериц, пением радужных колибри и шепотом мохнатых хранителей. Замок Кошмаров умер. На его месте родилось нечто новое, хрупкое и прекрасное. И впервые за долгие-долгие годы в его стенах звучал смех. Настоящий, радостный, свободный.

Глава 29. Голод, что слаще сытости

Воздух в её покоях был густым и тёплым, пахнущим их общим дыханием и сладковатым ароматом ночных цветов, что теперь вились вокруг арки входа. Золотистый свет светящихся мхов мягко освещал комнату, отбрасывая на стены танцующие тени.

Они стояли в центре комнаты, и поцелуй, начавшийся как нежное исследование, быстро превратился в нечто иное. В нём проснулась память веков голода. Голода не по энергии или власти, а по простому, физическому контакту. По теплу другой кожи, по стуку другого сердца в унисон своему.

Сомнус оторвался от её губ, его дыхание было прерывистым, а в глазах пылал незнакомый Илэйн огонь — не боль, не отчаяние, а чистая, неукротимая страсть.

— Я не знал, — прошептал он, прижимая её к себе так сильно, что кости её затрещали. Его руки скользили по её спине, впиваясь пальцами в ткань платья, словно боясь, что она исчезнет. — Я не знал, что плоть может так жаждать. Это… это похоже на безумие. Но безумие, в котором есть смысл.

— Покажи мне, — выдохнула она в его шею, сама чувствуя, как по её телу разливается волна горячей, сладкой слабости. — Покажи мне эту жажду.

Его губы снова нашли её, но на этот раз поцелуй был не нежным, а властным, требовательным. В нём была вся ярость океана, сдерживаемая веками, и вся нежность первого весеннего дождя. Он разрывал путы её платья с треском рвущейся ткани, и его руки, эти длинные, изящные пальцы, которые так неуверенно держали гребень, теперь двигались с уверенностью хищника, сметая все преграды на своём пути.

— Ты так прекрасна, — его голос был низким, хриплым, он звучал прямо у неё в ухе, и от этого по спине бежали мурашки. — Я видел галактики и бездны, но ничто не сравнится с изгибом твоей шеи. Ничто не пахнет так опьяняюще, как твоя кожа.

Он сбросил с себя свой плащ, и в золотистом свете его тело казалось высеченным из бледного мрамора, ожившим под руками вдохновенного скульптора. Но в его движениях не было ничего холодного или статуарного. Они были живыми, стремительными, полными дикой, животной грации.

Он прижал её к кровати, и его вес был не тяжким бременем, а желанной тяжестью, приковывающей её к реальности. Его губы опустились на её ключицу, оставляя на коже горячие, влажные следы, а затем ниже, к груди, и каждый его поцелуй, каждое прикосновение языка был как вспышка, зажигающая нервные окончания.

— Я хочу запомнить каждый сантиметр тебя, — он говорил, и его слова смешивались с жарким дыханием на её коже. — Не как память, а как географию. Как карту рая, в который я наконец попал.

Его рука скользнула между её бёдер, и она вскрикнула от неожиданности и нахлынувшего наслаждения. Его прикосновение было уверенным, будто он знал её тело лучше, чем она сама. И возможно, так и было. Ведь он так долго знал её душу, что теперь его плоть интуитивно понимала язык её плоти.

— Сомнус… — простонала она, впиваясь пальцами в его волосы, в его плечи, пытаясь притянуть его ещё ближе, стереть последние остатки дистанции между ними.

— Я здесь, — прошептал он, и в его голосе слышалось дикое, торжествующее счастье. — Я весь здесь для тебя и только.

Он вошёл в неё одним медленным, неотвратимым движением, заполнив её собой, и в этот миг Илэйн почувствовала не боль, а полное, абсолютное слияние. Это было не просто соединение тел. Это было падение в единый океан ощущений, где не было ни «я», ни «ты», а лишь единый, бьющийся в экстазе вихрь.

Он двигался внутри неё с первобытным, неукротимым ритмом, и каждый толчок был словно ударом молота, выбивающим из неё всё, кроме чистого, животного наслаждения. Она отвечала ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его спину, принимая его всю его жажду, всю его накопленную веками страсть.

Его губы снова нашли её губы в поцелуе, который был одновременно и битвой, и молитвой. Он шептал ей на языке, который она не понимала, но чувствовала всем существом — древние слова страсти, обеты, данные ещё до того, как оба они родились.

Всё вокруг перестало существовать. Не было замка, не было барьера, не было прошлого или будущего. Был лишь этот миг, это тело, это соединение, достигающее такой интенсивности, что оно грозило разорвать их на части.

Когда пик нарастающего напряжения стал невыносимым, Илэйн закричала, и её крик был подхвачен его низким, сдавленным стоном. Оргазм обрушился на них, волна за волной, смывая всё на своём пути, оставляя после лишь дрожащие, покрытые потом тела и оглушительную тишину, наполненную стуком двух сердец, бьющихся в унисон.

Он рухнул на неё, тяжело дыша, его тело обвилось вокруг неё, как плющ. Он был тяжёлым, липким, совершенно реальным.

— Я… я не знал, — он снова прошептал это, его голос был сломанным и полным изумления. — Я не знал, что можно чувствовать так много. Что можно быть так… полным.

Она провела рукой по его мокрой спине, чувствуя под ладонью напряжённые мышцы.

— Это и есть жизнь, Сомнус. Во всей её… ненасытной красоте.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Его аметистовые глаза были тёмными, почти чёрными от переполнявших его эмоций.

— Я хочу ещё, — просто сказал он. — Я хочу всё. Всю тебя. Навсегда.

И прежде чем она успела ответить, его губы снова нашли её, и новый виток страсти, медленный и сладкий на этот раз, начал закручиваться в бесконечном танце, в котором не было ни начала, ни конца, а лишь двое существ, нашедших в другом не спасение, а бесконечный, ненасытный источник жизни.

Глава 30. Шепот прошлого в стенах

Страсть утихла, оставив после себя липкую, тёплую истому и тяжёлое, сладкое дыхание спящего Сомнуса. Его рука всё ещё лежала на её талии, властная даже во сне. Илэйн лежала с открытыми глазами, слушая ровный гул замка — уже не пульсацию боли, а глубокое, размеренное дыхание.

Именно тогда она услышала это. Сначала ей показалось, что это шуршание их новых маленьких соседей — светящихся ящериц или мохнатых хранителей, но звук был иным. Не живым, а... механическим, металлическим. Он доносился из-за стены, прямо за изголовьем кровати.

Осторожно, чтобы не разбудить Сомнуса, она приподнялась на локте и приложила ухо к прохладному камню. Шёпот. Нечленораздельный, едва уловимый, но настойчивый. Он напоминал скрежет шестерёнок, перемежаемый шипением пара. И сквозь этот шум пробивались обрывки слов, произнесённые на том же древнем языке, на котором Сомнус шептал ей во время страсти.