Диана Чайковская – По волчьим следам (страница 9)
С трудом перешагивая через коряги, Маржана умоляла смерть прийти поскорее, лишь бы не пришлось мучаться ещё больше. Томаш же торопил её.
– Ещё немного – и замёрзнешь окончательно, – сказал волколак.
– Да чтоб тебя! – не выдержав, Маржана рыкнула на него.
Если продолжит, она свернёт эту мерзкую тонкую шею, удивительно белую и бледную. Но Томаш лишь вздохнул и молча побрёл дальше. Маржана отстала, чтобы не раздражаться, а то так и перекинуться можно – и всё, порвут друг другу глотки, не дойдя до деревни.
Огневиха ещё сильнее сдавила её. Маржана повалилась на землю. Между деревьями мелькнула тень. Видимо, боги всё-таки сжалились и послали за ней смерть, такую скорую и такую долгожданную. Какое счастье!..
V. Сквозь серебристую грань
Сито вито о четырех углах, о ста ногах, о семи горбах
Вечерело. Они вышли к Велешинке. Томаш бывал в этой деревне раньше, но вскоре ушёл – местные начали подозревать, что за околицей завелась нечисть. Теперь он возвращался в Велешинку человеком. Конечно, будь его воля, Томаш обернулся бы волком и схоронился где-то неподалёку. Вот ведь Маржана! И откуда только взялась на его голову?!
Он взглянул на девку. Её лихорадило. Огневиха забралась внутрь и не отпускала. А может, зверь, что вошёл в душу, сгрызал рёбра. Как бы там ни было, без ведуньи им не обойтись. Маржане придётся или встать на ноги, или помереть.
Томаш одёрнул её, чтобы снова не упала без сознания. Девка была на пределе: глядишь – вот-вот свалится и не встанет. Он втайне надеялся на это. Вдруг повезёт, и ему удастся сбросить ношу с плеч?
Велешинкая ведунья встретила их с хмурым взглядом. Жестом она велела Маржане прилечь возле печи.
– А ты, – обратилась к Томашу, – натаскай воды да поживее. Ночь тяжёлая будет.
Никогда ещё его, княжича, не унижали так сильно! Неужели паршивая ведьма не распознала в нём зверя?! А может, нарочно решила унизить? Томаш неторопливо прошёл через сени и приблизился к колодцу. Ему казалось, будто пустые вёдра гремят на всю Велешинку и вот-вот сюда сбежится куча народу. И все они будут со смехом наблюдать, как Томаш Добролесский опускает одно ведро за другим и тащит их к ведьминой избушке. Чтоб её! Чтоб их всех!
Выплёвывая на ходу проклятия, он вернулся назад в избу. Ведунья поила Маржану отваром. Та морщилась, но пила.
– Спасибо, – прохрипела девка, – спасибо тебе, бабушка.
– Ну-ну, – покачала головой старуха, – будет тебе. Отдыхай.
Томашу ведунья подала варёную репу и отвар с земляникой и мёдом. Он поморщился, но поблагодарил старуху и уселся на лавке. Хорошо, когда его народ соблюдал законы гостеприимства, но как же паршиво приходилось порой! Впрочем, что ещё взять с глухой деревеньки? Вряд ли в дебрях ельника найдётся печёное мясо. Хотя сушёных грибов должно хватать – осенью среди елей их росло немало, каждый набирал по несколько лукошек и тащил к дому.
– Вот что я тебе скажу, – обратилась к нему ведунья. – Ты парень славный, но уж больно порченый, оттого и притягиваешь к себе лихо.
– Не говори о том, чего не знаешь, – огрызнулся Томаш. – Лучше скажи, как долго мы тут куковать будем?
– Как оплетни[12] в землю закопаются и не вылезут никогда, – хохотнула старуха. – Откуда ж мне знать, сколько сил у твоей сестрицы? Сможет – выкарабкается к утру, а нет, – она пожала плечами и замолчала.
– Не сестра она мне! – шикнул Томаш. – Думай, что говоришь, бабка!
– Да как ведь не сестра, когда сестра, – она фыркнула. – Вы с ней названые, нелюдским родом связанные…
Он вздохнул. Мало ли, что болтает безумная старуха? Ему до Велешинской ведуньи не должно быть дела. А если совсем по-честному, то Томаш жутко устал и хотел вернуться домой. Только не с витязями братьев, а сам, через Хортец в родное воеводство, а оттуда прямиком в Звенец. Устал он от путешествий, скудной пищи, грязной одежды и засаленных лавок в дебрях, где русалий голос был сильнее княжеского.
А Маржана… О, Томаш непременно позаботится о новоявленной «сестрице», не обделит ничем! Сделает её кухаркой в тереме, чтобы трудилась от рассвета до поздней ночи. А что? Сыта, в сохранности да при деле. Заодно и покажет – не родня они.
Томаш разлёгся на лавке и задремал. Нутром он чувствовал, как подкрадывалась неведомая опасность. Наверное, поэтому и стремился в терем – туда, где его защитит не только колдовство, но и дружина. Никакой чародей не прокрадётся незамеченным сквозь гридницу[13], а если ему удастся задурманить витязей или влететь птицей через окно, то Томаш с братьями одолеет его. Там, в тереме, их сила была великой – больше, чем в любой деревеньке.
Мысль о доме грела душу. Он быстро заснул и увидел Добжу, который смотрел на него с укором и повторял:
–
Маржана открыла глаза и первым делом взглянула на руки. Белые, человеческие. Запах трав ударил в нос. Она не сдержалась – чихнула. И только потом поняла, что не чувствует ни лихорадки, ни боли – всё прошло, остался лишь комок волчьей шерсти в кулаке. Закрепить бы чем-нибудь да повесить на шею…
Маржана усмехнулась: она всё же выжила. Ворожба ведуньи вырвала её из лап огневихи. Надо бы отблагодарить старуху, а то нехорошо выходит.
– Сиди уж, – послышалось ворчанье. – И так всю ночь промучалась. Я уж думала – всё, придётся погребальный костёр сооружать, а ты вдруг на поправку пошла.
Ведунья прошла из сеней к столу и принялась замешивать тесто, добавляя в миску побольше муки. Солнечные лучи освещали горницу, и при них всё казалось Маржане удивительным сном – ни дать, ни взять рассказ кощунника[14]! Где это было видано, чтобы ведунья сама выпекала хлеб, да ещё при посторонних! Чуры такого не простили бы.
Когда мать месила тесто, то всех выгоняла прочь, чтобы ни одна душа не нарушала священного обряда, а затем в полном молчании разбавляла муку водой, иногда – молоком, и отправляла в печь. А эта словно никого не боялась – разбавляла тесто пшеничными семенами и зёрнышками полыни, нашёптывала что-то и не обращала внимания на Маржану.
Что бы сказала мать, узнав о волчьей шкуре? Одно дело – князья, другое – деревенская девка. Нет, ей бы этого не простили. Маржана прикусила нижнюю губу и поднялась на ноги. Захотелось спросить, чем она может помочь, но пришлось прикусить язык – нельзя ведь болтать под руку, особенно когда тесто не в печи.
– Уже очнулась? – у двери показался Томаш.
Маржана тяжело вздохнула и взглянула на ведунью – та не повела и бровью.
– Нам пора уходить, – продолжил волколак. – Я чую охотника, он совсем рядом.
Она поморщилась, но кивнула. Томаш наверняка захочет побежать зверем: оно и быстрее, и надёжнее. Вот только Маржана до дрожи боялась обращаться. Нет уж, лучше походит на своих двоих, а потом как-нибудь поменяет обличье, если станет совсем тяжко.
– Куда пойдём? – она уставилась на Томаша.
– В Хортец, – сказал как отрезал. – У тамошнего посадника[15] передо мной должок.
Маржана не была уверена, можно ли говорить о таких вещах при посторонних, но Томаша это, видимо, не волновало. Она пожала плечами, мол, в Хортец так в Хортец. Всё равно домой уже не вернётся – ни мать, ни соседи не примут.
Ведунья отставила миску с тестом подальше, вытерла руки и проводила их. С Маржаной она обошлась удивительно ласково – то и дело норовила схватить за руку или погладить голову и поохать, что на той нет повоя[16], а вот на Томаша глядела – смешно сказать – волком. Видимо, не нравились ей молодцы. Или этот – не нравился.
К обеду они вышли за ворота. Маржана доела пирог с земляникой и, сжав в руках котомку, пошла вперёд.
– Ох, горе горькое! – закатил глаза Томаш. – Куда ты на двух ногах уйдёшь?
Она замялась. Меньше всего Маржане хотелось признаваться в жутком страхе, особенно ему.
– Я не хочу обращаться, – холодно произнесла она. – Дойду как-нибудь, а если повезёт, то доеду на телеге.
– Глупище! – рыкнул Томаш. – Ты и себя, и меня подставляешь под удар. Или думаешь, что охотник тебя не учует?
Он был брав. Убежать от сильного чародея можно только на четырёх лапах. Пришлось приготовиться к худшему. Маржана с тяжёлым сердцем оставила котомку у ближайшей ели, скинула рубаху и, сжав в кулаке клочок шерсти, больно ударилась о землю. Всё тело скрутило с болью. Взвыв от боли, Маржана приземлилась на четыре лапы и забилась под дерево от страха.
Её пугало всё: отросший мех, мягкие лапы и внезапно оживший лес. Он пел, шипел, звенел и шелестел так, что можно было оглохнуть. Маржана слышала, как в кусты неподалёку юркнул заяц, как колючие кроны рассказывали друг другу сплетни, как разливался ручей. Она была частью этого царства, а оно врастало в её сердце всё сильнее, заставляя желать добычи и бега по непроглядной чаще – там, где не ступала нога человека.