Диана Чайковская – По волчьим следам (страница 10)
– Глу-пищ-ще! – тут же нашёлся Томаш. – Котомку в зубы – и побежали. Налюбуешься ещё!
Вспомнив об охотнике-чародее, Маржана испуганно зашевелила ушами и последовала его совету. Перекинувшийся Томаш помчался вперёд, указывая путь.
Чонгар вышел на крыльцо. Он снова чуял волчонка. Тот бродил совсем рядом – то ли в соседней деревне, то ли чуть дальше. Неждана провожала его удивительно ласково. Это заставило Чонгара поторопиться. Нет, женщина была хороша собой, вот только он не собирался жениться, да и вообще не был уверен, что выживет.
После смерти Агнеша вся человечность надломилась в его душе. Семья, дети, дом с большой горницей – всё это казалось Чонгару таким неважным и мелким, что становилось тошно. Он не мог спокойно смотреть, как хлопочут бабы и играют дети – хотелось и плакать, и зло смеяться, и радоваться, что люди не знают настоящего горя.
Вряд ли кто-то в Горобовке видел, как падают искалеченные витязи один за другим, как бурлит кровавый хмель, а на поля слетаются вороны и жадно впиваются в тела. Чонгар не понимал: неужели великий князь Кажимер не мог договориться мирно? Разве сотни жизней стоили гордости и нежелания поступиться?
Нет, не только за Агнеша Чонгар мстит – за всех них. Он, охотник, жаждал, чтобы душа Кажимера Добролесского переломилась пополам, чтобы великий князь понял, насколько слаб всякий человек, и никакая колдовская кровь не спасёт его от этого. Вот что Чонгар хотел донести. Жаль, словами не удастся – в столичном тереме не станут слушать простого чародея, а если и выслушают, то после махнут рукой. Такое надо прочувствовать собственной кожей – и только тогда понятно станет.
Чонгар запрыгнул в седло. Взгляд Нежданы больно врезался в спину. Тяжело не обернуться, но пришлось. Он не мог поступить с женщиной так жестоко, нет – лучше сразу отсечь ножом любую надежду и унестись прочь. Что Чонгар и сделал, направив Градьку к краю Горобовки.
Он нёсся по тропке и чувствовал, что расстояние между ним и волчонком растёт. Зверь снова убегал, а след его потихоньку терялся глубоко в чаще. Чонгар ругнулся и в очередной раз проклял себя за слабость. О, треклятое, искалеченное боями тело теперь постоянно нуждалось в отдыхе! Он не мог, как раньше не спать ночами, чтобы поймать дикого зверя или проплясать в корчме с румяной девкой. Да и дорога изводила – хребет скрипел и выл от боли, стоило Чонгару провести в седле целый день. Эх, постарел он, сильно постарел, чародейская сила – и та не помогла, лишь седины и морщин прибавила.
Запах добычи вдарил в нос. Казалось, он подоспеет, но Чонгар уже чувствовал исчезающий след. Градька буйным ветром пробежал мимо большака, свернув к Велешинке. Говорили, там проживала хорошая ведунья, что пряталась в ельнике и приходила на помощь в нужный миг.
Чонгар приблизился к околице и проехал вдоль. Здесь пахло сильнее всего, да и лес не казался непроглядным – так, ели, рыжие колючки под ногами, никаких широких дубов и ветвистых берёзок. Может, удастся нагнать?..
– Не время ещё, – послышался вдали голос.
– Что за морок? – Чонгар прищурился. В глазах полыхнуло колдовское пламя.
Он осмотрелся, ища мавку или весеннюю берегиню, что прилетела пораньше в их края, но никакой нечисти рядом не было – лишь пара лешачат вертелась у куста, но говорили не они.
Чонгар свернул по тропке и заметил старуху, низенькую, слабую на вид. Она приветливо усмехнулась и продолжила вычищать лисью шкуру, сбрасывая на холодную землю грязь и пыль.
– Не время ещё, – повторила она. – А как будет время, добыча твоя сама прыгнет в руки.
– Что же мне, по всем воеводствам за ним бегать? – нахмурился Чонгар.
– Он в Хортец бежит, – хихикнула ведунья. – И ты поезжай туда. По дороге-то всё равно не перехватишь.
– Уж больно много ты знаешь, – фыркнул, но спорить не стал. Если ведунья окажется права, Чонгар окажется в городе одновременно с волчонком, а там уже не обратишься у всех на глазах, да и в лес мигом не убежишь.
Поблагодарив бабку, он развернул коня к большаку. Придётся им с Градькой проехаться по тракту. Зато в Хортеце отдохнут. Всё же крепость была надёжнее деревень. Скорее всего, волчонок спрячется в детинце[17]: затаится в громадном тереме под крылом посадника или знакомых витязей. Там Чонгар его и достанет.
Он мог незаметно прокрасться в любую часть Хортеца и поймать волчонка. Проблема была в другом: как Чонгар уйдёт? Мёртвый или полуживой княжич – большая ноша, проскользнуть тенью назад не получится.
Чонгар гнал Градьку так, что тот вздымал клубы пыли по большаку, а сам думал. Хорошо бы поймать волчонка в пределах посада[18], иначе придётся хитрить и резать руки обрядовым ножом – без сильной ворожбы там не обойтись. Чародейская сила закипала в рёбрах и требовала сотворить что-то злое, но Чонгар умел держать себя в руках.
Он знал, что всякий колдун или чародей расплачивается человечностью. Часть он потерял на войне, а остатки хотел бы сохранить. Уж лучше отдавать кровь и лежать потом в постели несколько дней, чем становиться вторым Кажимером. Этого Чонгар себе не простит.
VI. Оленьи рога
Стоит дуб-вертодуб,
на том дубе-стародубе сидит
птица-веретеница, никто ее не поймает:
ни царь, ни царица, ни красная девица
– Ты должна бегать в звериной шкуре столько же, сколько в человеческом обличье, – Томаш недобро прищурился.
– Неправда, – отмахнулась Маржана. – Человеческое, родное, всегда важнее.
Он вздохнул и пошёл вперёд. И пусть. Глупо объяснять, что человек должен быть всегда на первом месте, иначе зверь сожрёт его, не оставив даже рогов. Ха! Маржана прикрыла глаза, вспомнив о недавней добыче: когда они бежали сквозь заросли, Томаш учуял оленя и понёсся в сторону. Волколаку не составило труда догнать и убить добычу.
Пока он жадно выпивал кровь и грыз мясо, Маржана стояла в стороне, не зная, как подступиться: ей очень хотелось свежей еды, да и запах дурманил, но что-то мешало, не давало подойти и вгрызться в оленину.
Так и осталась стоять, пока Томаш доедал. В конце концов, они могли бы развести костёр, но пламя привлекло бы чужих – и нечисть, и не только. Теперь Маржана понимала, как волколак оставался незамеченным и свободно путешествовал. Надо было всего-то питаться по-звериному.
– А как же боги? – она пошла вслед за Томашем. – Послушай, мы ведь должны первую еду бросать в костёр или на землю.
– Не мы, – он поправил её. – Люди. Они здесь чужаки.
Маржана хмыкнула. Это была горькая правда: она переродилась в лесу и стала его частью. Она не принадлежала больше миру людей, не могла вернуться домой или спокойно жить в любой другой деревне. Шелест крон будет звать её – и Маржана непременно сорвётся, прибежит в полнолуние или праздник, когда серебристая грань между мирами становится ещё тоньше – и уже не сможет вернуться назад.
Княжичи – дело другое, их боятся, но почитают за власть и силу, а ещё – за покой и летние дожди. Не зря ведь болтали, будто Войцех Добролесский сам отправлялся на полюдье[20] и спрашивал у посадников, всем ли доволен народ.
Маржана догадывалась, что им позволено чуть больше. И Томаш… Он ведь тоже был княжичем, который по неведомым причинам оказался вдалеке и явно не торопился домой. Вот бы спросить, но вряд ли скажет, да и пропасть между ними станет ещё шире.
Маржана даже не понимала, как к нему обращаться: с одной стороны – вроде бы княжич, с другой – волколак, одного рода с ней. Конечно, это не равняло её с Добролесскими.
Хотя Томаш поступил совсем не
– Долго ещё до Хортеца-то? – она осмотрелась: всё те же кустарники и деревья, даже пения вод не слышно.
– Шагом – седмица, бегом – день, – пожал плечами Томаш.
Маржане казалось: врёт. Меньше наверняка, но завтра в любом случае придётся бежать. Хотя странно: она думала, что снимет волчью шкуру возле городских ворот, но Томаш заставил её перекинуться. Наевшись оленины, он расслабился и хотел было вздремнуть немного, как вдруг поблизости послышался волчий вой.
Жаль, она так и не поняла, отчего Томаш так перепугался и мигом перекинулся, став человеком. Как будто бы испугался своих же. Смешно сказать, но мало ли – не зря же ему понадобилась жертва?
Это ещё один вопрос, который Маржана боялась задать Томашу. Это плачевное
Маржана осознала: она не знает мира, не знает, как живут волколаки, особенно те, что не прячутся по лесам годами, а бегают по воеводствам. Хочется – не хочется, придётся быть рядом с Томашем, пока не научится твёрдо стоять на четырёх лапах и убивать оленей одним укусом.
В животе заурчало. Томаш покачал головой, мол, я предлагал перекусить. Маржана тоскливо взглянула на голые кусты – ни листьев, ни ягод. Одна лишь засохшая калина алела среди колючих веток, но кислятину жевать не хотелось.
– До Лельника ещё далеко, – произнёс Томаш. – Пока чучело Мораны не сожгут, не бывать просу засеянным, а природе – живой.
– И Велесово время закончится, – добавила Маржана. – Когда хозяин леса проснётся, не Добжа будет здесь главным.
– И то верно, – согласился он.
Страшно было глядеть на голый лес. Потерянный, осиротелый, он всё равно тянул лапы к Маржане. Уже проснулись ранние мавки, вдали слышался крик берегини, что звала к себе. И немудрено: в конце березня-то[21] им и хлеб, и масло, и венки, и рушники, а пока – ничего нельзя давать. Вот и ходила она одинокая да голодная, искала людей, но кто же в здравом уме отправится в чащу, да ещё в конце зимы?