Диана Чайковская – По волчьим следам (страница 11)
Маржана прикусила нижнюю губу и взглянула на Томаша.
– А можно, ну, – она потупилась, – поймать хотя бы зайца?
– Неподалёку оленья стая бродит, – усмехнулся он совсем по-звериному. – Но мы уже взяли от их рода. С зайчатиной возиться себе дороже. Можешь вечером попробовать, а там поглядим, вдруг выйдет чего.
Для двух волков мяса мало, да и малого зверя ловить сложнее. Да, Маржана поняла это, но что делать – не могла она охотиться на крупную добычу. Человек внутри был сильнее волка: он смотрел на оленей, восхищался их дивными глазами, широкими рогами и никак не мог напасть. Не могла Маржана убить эту красоту.
Тяжесть сдавила плечи. Маржане было стыдно. Перед собой, перед Томашем, перед матерью и сестрой. Паршивая девка, паршивый волк. На деле – ни то, ни другое. И чем дольше они шли, тем сильнее она понимала, насколько извилистым будет путь, а где прервётся – не предскажешь. Это в деревне можно было пойти к ведунье или знахарке да увидеть собственную смерть в огоньке лучины, а тут и тропки змеятся, то расходясь, то сходясь, и нитка жизни в руках Мокоши дрожит, да всё же впивается в полотно.
Страшно идти по грани, ступать лапой на землю мёртвых, а ногой – на княжество живых. Да только поворачивать поздно. Маржане оставалось либо биться за собственную жизнь, либо помереть, уступив волку. А ведь Томаш засмеётся, когда увидит, а потом пожмёт плечами, мол, говорил же, не к лицу простой девке волчья шкура. Ну уж нет! Прошла обряд – значит достойна, и не ему, человеку, спорить с решением Велеса.
– Да поймаю я зайца, – она пообещала. Не Томашу, конечно, а тому, кто сидит в рёбрах и скалит зубы. – Поймаю!
Кап-кап-кап
Кап-кап-кап
Кап
Талая вода стекала с веток на землю. Сыро, грязно, мокро. Башмаки то и дело вязли. Томаш жуть как жалел о потерянных где-то сапогах. Жалко, но с другой стороны – много ли народу разгуливает в обуви с серебристым узором, особенно вдали от городов.
Он поморщился, вдохнул свежий воздух и решил: придётся превратиться. В прошлый раз струсил – подумал, будто Добжа гонится за ним и мигом вдарился о землю, чтобы встать на две ноги. Мимо промчались обычные волки, и Томаш чуть не ударил себя по лбу. Запуганный щенок. Так и помешаться можно. Хорошо, что Маржана ничего не поняла.
Временами Томаш особенно сильно жалел, что привёл её в стаю. Кто же знал, что девка выдержит и даже не тронется умом. Не Милица, не княжеского рода, а простая. Вольная, но простая. Ничто не могло связывать её с Велесом. Но бог отчего-то пощадил девку, и теперь Томаш был вынужден тащить её с собой, да ещё и обучать.
Из-за голых веток кустарника показалась грустная волчья морда. Маржана пообещала поймать зайца и вернулась с пустыми лапами во второй (или третий?) раз. В зубах тоже ничего не было.
– Волки – звери, – вкрадчиво произнёс Томаш. – Либо они добывают себе пищу, либо голодают и умирают.
Маржана потупилась. Ох, девка-девка, лучше бы ей оставаться в избе и готовить пироги, а не бегать по чащам и месить грязь. Он с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Сам Томаш всё ещё переваривал оленину и помнил вкус тёплой крови. Это было удивительно хорошо, как будто в тело влили много тепла, столько, сколько не хранилось в княжеском тереме.
Маржана, опустив хвост, побрела к кусту с засохшей калиной и начала жевать ягоды одну за другой. Морщилась, но ела. Томаш закатил глаза и осмотрелся. Ни зайцев, ни ежей, да и олени остались где-то вдали. Зато они почти добрели до деревень, окружавших Хортец плотным кольцом. Вокруг городских стен хватало домов побогаче и победнее. Но приободрять Маржану он не хотел – пусть учится охотиться и вгрызаться в добычу, как настоящий волк.
Лес её принял, но он не будет кормить неуклюжую волколачку, как матери – дочерей. Медвежье царство было жестоким и жило по главному закону: кто сильнее, тот и прав. Обычно правыми считались боги и Леший со всеми дочерями, сынами и дальними родичами вроде болотниц и мар. И Добжа, конечно же.
Даже ему пришлось смириться. Временами Томаш глядел себе под ноги и видел, что стоит на Калиновом мосту, топчется посередине, но никак не может ни пойти дальше – в мёртвые земли, – ни вернуться назад к братьям. А доски под ним прогнивали, и становилось совсем невесело.
Но если бы кто-то предложил Томашу избавиться от шкуры, он бы отказался. Всё же шкура – это хоть какая-то свобода. Да, приходится держать ответ перед Добжей, склонять голову, отдавать часть добычи лесу и стае… «Делиться с братьями», как сказал бы вожак. Томаш скривился. Раньше он бы ещё согласился, но теперь, когда понял, что любая девка может стать частью лесного братства… Ну нет, родниться со смердами – это хуже смерти, хуже спальни с заговорёнными прутьями, чтобы перевёртыш не мог сбежать, хуже причитающих нянек и гнева Кажимера.
– Мне хочется верить, что ты не безнадёжна, – нашёлся Томаш. – Но волк, который поедает ягоды, выглядит…
Жалко. Мерзко. Отвратительно. Как позорище рода. Он не стал договаривать – Маржана и так поняла и пошла дальше мимо шиповника, колючего, но такого же голого, как и остальной лес.
Волколачке было стыдно, Томашу – тяжело. Желание месить грязь ботинками пропало окончательно, и он, недолго думая, скинул рубаху вместе с портами, положил в суму и вдарился о землю. Кости хрустнули. Мир треснул с дикой болью – нет, к такому нельзя привыкнуть даже с годами – и разорвался лоскутами, а когда сложился снова, то ощущался уже иначе, шумнее, веселее, ярче.
Захотелось есть. Это человек мог довольствоваться малым – зверь же хотел большего. Ему некогда было думать, что плохо, а что хорошо. Томаш подхватил зубами суму и побежал, минуя змеящиеся тропы и хохочущие деревья. Кусты щекотали шерсть, а земля стелилась мягкой скатертью, ещё не травянистой, но уже не мёрзлой.
Томаш чувствовал, как приближались деревни, и стремился туда. Ох, как ему хотелось напиться коровьего молока и перекусить какой-нибудь козой! Домашнее мясо всегда было мягче и нежнее лесного. Это признавал и Добжа, когда выходил на охоту и уничтожал скот. Надо отдать ему должное: старый волк всегда оставлял хотя бы одну козу или овечку, чтобы люди не жили впроголодь и размножали домашнее зверьё. Так же, как охотники жертвовали лесу часть добычи или не убивали детёнышей.
Градька устало фырчал. Бежать быстрее ему не хотелось. Чонгар его понимал: в последнее время они носились без отдыха, если не считать передышки в Горобовке. Он тоже находился на пределе своих сил, словно весь свой пыл растратил уже давно. Оно и понятно: после бойни многие чародеи казались истощёнными, а воины… Да кто как: одни сходили с ума, другие спокойно продолжали служить князю, третьи разбредались по воеводствам и зарабатывали на хлеб как угодно – от охоты до грабежа.
Как странно: Чонгар не привык использовать ворожбу, но за время охоты на волчонка чародейство впилось в его душу когтями. Потом придётся вырываться с боем. Великая сила, называется. Неудивительно, что хребет сгибался всё сильнее и не хотел разгибаться.
По дороге попадались маленькие селения, хлипкие и бедные. Каково же было удивление Чонгара, когда за парой не самых ухоженных изб нашёлся постоялый двор. Такой же захудалый, впрочем, но лучше, чем ничего. Градька тоже улыбнулся, как будто понял: вот-вот отдохнут и поедят.
– Чунгар! – воскликнул кто-то. – Чунгар, надо же! И живой!
Баата он узнал не сразу. В отличие от Чонгара, этот витязь не скрывал чародейского дара и даже хвастался им. Баат служил великому князю Кажимеру и, кажется, оставался в Звенеце, когда Чонгар уезжал. Неужели что-то изменилось?..
– И я рад тебя видеть, – осторожно поздоровался Чонгар. – Какими тропами, Баат?
– Нужно кое-что привезти из столицы в Хортец, – усмехнулся Баат, хитро прищурившись. – А ты?
– Путешествую, – отрезал он. – Ну что же Звенец? Всё так же крепки его стены, а торга богаты?
Когда они вошли в придорожную корчму, Баат вовсю нахваливал Звенец. Так, словно звал Чонгара вернуться. Вот только в этой болтовне не было ничего дельного. Чародейское чутьё вопило, мол, тебе заговаривают зубы.
Баат – при всём его желании – мог сойти за простака лишь на первый взгляд. Полуседой, нечеловечески ловкий и с виду мягкий, он всегда смотрел по-лисьи и, что называется, «пробовал людей на зуб».
– Ну, за великого князя! – довольно произнёс Баат.
– За великого князя, – Чонгар выдавил улыбку.
На груди чародея алел оберег – бусина с золотистыми резами[22]. Такие делала Славена – княжеская ведунья, которая застала ещё деда Кажимера и до сих пор бегала от терема к капищу, посылала сенных девок в леса и поля собирать травы.
– Что, – Чонгар решил зайти издалека, – Славена всё так же плетёт ворожбу?
– И делает мятные настойки, – Баат заговорил почти шёпотом. – Кажимер сходит с ума от горя. Томаш исчез, а Славена уже видит плохо.
– Так он что, – попытался изобразить удивление, – всех чародеев из столицы послал на поиски?
– Не всех, – покачал головой он, – только лучших.
Баат не боялся Чонгара и, кажется, даже доверял ему. Они оба прошли через бойню, оба находились на одной стороне, разделяя пищу, воду и молитвы. Даже жаль было его обманывать, но приходилось.