Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 38)

Дивосил вернулся на крыльцо. Хорс еще не вышел на тропку – едва-едва показывался с небесного края. Снег укрывал мертвые тела, сплетая серебро с синевой плащей. За воротами поутихло, люди потихоньку расступались.

Дивосил не сразу увидел, что к воротам подходят чародеи. Возглавляли их Мстислав Огнебурый и Ярина Ясная, двое самых видных и родовитых. Он не знал, сколько из собравшихся входило в Совет, но был уверен: младшие поддержат собратьев и растерзают всех, вплоть до князя.

Воины повскакивали на ноги и сплотились вокруг терема, перевертыши последовали за ними. Пугач встал впереди всех, словно пытаясь загородить остальных. Это казалось смешным: худощавый, бледный, точно сама Смерть, он стремился защитить румяных да крепких воинов в кольчугах, портках, шерстяных кафтанах. Кто-то поправлял поножи[43], готовясь к битве, кто-то проверял надежность брони, а кто-то вертел головой, не понимая, что вот-вот грянет гром.

– Переговоры! – крикнул Мстислав Огне-бурый, бросая Пугачу под ноги белый рушник.

– Наедине, – отрезала Ярина Ясная, прищурившись. – Или боишься?

По рядам, состоявшим из воинов, прокатился рокот. Пугач кивнул с неохотой и добавил:

– Травник будет с нами.

Это он что, про него сказал, что ли?

Почти сразу толпа вытолкнула Дивосила, заставив встать рядом с Пугачом. Он дернул плечами, сгорбившись. В голове вертелись две мысли: «Почему?» и «Боги, какая же это ошибка!» Наверное, чародеи думали так же. Ярина Ясная смерила его презрительным взглядом и бросила:

– Пусть.

Простой травник – хоть помощник ведуньи, хоть приближенный к князю – бесполезен в подобных делах. Почему-то некоторые считали иначе. Пугач поволок его в сени, мимо столпившихся воинов. В их глазах сквозили уважение и любопытство, а вот чародеям они явно не доверяли. Но деваться некуда: двоих – Мстислава Огнебурого и Ярину Ясную – пришлось пропустить.

Пугач остановился посреди сеней. Идти дальше он не собирался.

– Что, и за стол не посадишь? – Ярина Ясная цокнула языком и скривилась.

– Пусть Младеш Огнебужский тебя за стол сажает, – рыкнул Пугач. Его заметно потряхивало от злости.

– Младеш всяко лучше лесного князя, – бросил Мстислав Огнебурый и тут же перешел на шепот: – Оборотни-трусы все равно что предатели, а?

Пугач побледнел. Кажется, чародеи знали что-то, что он скрывал от остальных.

– Что вы предлагаете? – сухо спросил он.

– Ну-у-у, – протянула Ярина Ясная, – ты не мешаешь нам, а мы – тебе и твоим птичкам.

– Объяснись, – буркнул Пугач.

– Неумный, что ль? – она цокнула языком. – Не бродишь вокруг князя, не подговариваешь бояр, сидишь среди своих пташек, мед-хмель пьешь и по сторонам не смотришь, – и через миг добавила: – И про Ржевицу да войну ни с кем не заговариваешь.

Пугач медлил. Его загнали в капкан, но сдаваться сразу ой как не хотелось. Гордость восставала – Дивосил чувствовал это. У него тоже скручивало живот от волнения и обиды. Неужели все закончится вот так?..

Узнай бояре, что за горами прятались оборотни, начнется беда! Поднимется шум, начнут рыть, а Пугача за замалчивание или бросят в поруб, или казнят, и никто не станет долго разбираться. Подумаешь – Леший укрывал! Как будто его разубедить нельзя. Впрочем, до таких мелочей дела никому не будет, главное – найти и наказать виновного, чтобы по всему терему говорили только о нем, а не о странных решениях Совета.

Действительно: нет ничего проще, чем отвести от себя и подозрения, и лишнее внимание, бросив к ногам бояр и дружинников кого-то другого.

Сбоку мелькнула чужая тень. Ярина Ясная и Мстислав Огнебурый обернулись, но никого не увидели. С другого бока – еще одна тень. И снова никого. Зато Пугач едва заметно ухмыльнулся. Чародеи не сразу поняли, что он плетет заклятье.

– Как ты?! – выпучила глаза Ярина Ясная.

Рой теней налетел на нее и Мстислава, сдавливая горло и выкручивая руки.

– Отвернись, – прошептал Пугач Дивосилу.

«Но ведь это переговоры!» – хотелось воскликнуть, да только подобными словами он посеет гнев и злость. Тот словно не принадлежал себе: в пылающих очах отплясывал злой огонь, а пальцы направляли тени, жадные, стонущие, хрипящие. Словно нави или неведомые чудовища, они вгрызались в тела чародеев клыками. Дивосил не выдержал и закрыл глаза. Вовремя – раздался хруст костей. Неудивительно, что Любомила поначалу боялась Пугача! Она сразу поняла, как страшна его тайная сила! Потом привыкла и, может, даже думала, что показалось.

– Если долго взращивать тьму, она рано или поздно захочет вырваться, – произнес тот.

Дивосил открыл глаза и ахнул: он склонялся над обезображенными телами так, словно те еще были живыми.

– Что дальше? – в ужасе спросил он. За дверью-то стояли другие чародеи из Совета. Пусть послабее, потише, но их слова что-то да значили.

– Они пытались на нас напасть, мы лишь защищались, – Пугач покосился на Дивосила. – И ты подтвердишь все, что я скажу.

«Ты действуешь, как Лихослав Проклятый! А еще вы очень похожи лицами», – вертелось в голове. Чутье кричало: рано, этот… человек до сих пор не пришел в себя. Может, это и не он вовсе, а темная сила в человеческим теле? Ведь и птенцов Пугач чуть не убил во время обряда, когда тянулся к чему-то божественному, стараясь уловить дыхание Велеса.

Выглядело как бред или оправдание. Что поделать, если сердце отчаянно желало верить во что-то светлое.

– Одного не понимаю, – пробормотал Дивосил, – зачем я-то тебе сдался?

– Это не мой выбор, – спокойно ответил Пугач. – Тебя приметили наши Матери, с них и спрашивай.

Тяжесть навалилась на плечи, будто кто-то сдавил их с нечеловеческой силой. Он никогда не считал себя кем-то достойным. Почему-то боги впутали его в безумие, где каждый выживший все больше сходил с ума. Возможно, Мокоши-матери и ее сестре, которую называли Темной Матерью, захотелось посмотреть, как долго продержится простой травник, если на него взвалить ношу из войны, власти и знаний.

Закончив возиться с телами, Пугач невозмутимо вытер руки о полавочник[44]Затем потянулся к мертвецам и подоставал оружие из-за золоченых поясов. Резные ножи да меч полетели на пол. Дивосила пробрало. Неужели Пугач понадеялся, что стражники поверят в нападение?

– Ну все, – он отряхнулся. – Сделай, что должно, травник.

А после прошел к дверям и распахнул их. Дивосил застыл в тревожном ожидании: еще немного – и польется людская злоба, что чернее колдовских теней.

3

Едва на улице посветлело, в дверь постучались. Марья не спала – она причесывала волосы гребнем и обдумывала свое решение.

– Заходи, – она развернулась к порогу.

Сытник приоткрыл дверь и проскользнул внутрь.

– Расскажи мне об обряде, – это была не просьба – приказ. Марья должна была знать, через что пройдет.

– Он начался еще до твоего рождения, – заговорил Сытник. – Каждый год в самую долгую ночь, ночь Великой Матери, оборотни и люди шли к подножью горы и окропляли камни с резами своей кровью. Это ослабляло чары, но не могло их снять. Тебе нужно добавить последнюю каплю, княжна.

– Точнее, – Марья внимательно смотрела на перевертыша, стараясь ничего не упустить.

– Разрежешь ладонь, проведешь по камням – и, почитай, готово, – он оставался невозмутимым. – Огонь и чужая кровь уже подготовили почву.

Выглядело просто, настолько, что аж не верилось. Марья повертела в руках гребень и призадумалась. В летописях про обряд упоминалось мельком – больше про деяния Лихослава и то, что княжество погрузится во мрак, если чародей вырвется на волю.

– Что бы ты сказал моему отцу, если бы я не приехала в Хортынь? – она покосилась на Сытника. Уж больно хотелось подловить его на вранье и потянуть за эту ниточку.

– Я бы сказал, княжна, что враг рвется в Черногорье и дальше, – перевертыш пожал плечами. – Мне пришлось бы вернуться в столицу и ждать.

Неудивительно. Никто не говорил о том Марье, но она догадывалась: если бы не упрямство предков и не жадность Огнебужских, давно бы заключили твердый мир на долгие лета, а не довольствовались бы огрызками жизни без войны. Шаткое перемирие – совсем не то, что спокойная жизнь, когда можно и торговать без преград, и пиры с иноземными гостями собирать не только в Гданеце, а и в других городах.

Сытник не врал. Он оставался верным князю, несмотря на собственные тайны и помыслы. Марья подбирала слова. В обещаниях, клятвах и проклятиях надо быть осторожной: вложишь неправильный смысл – и все разрушится, сработает по-иному.

– Если все так, как ты говоришь, я попробую.

Она отложила гребень и принялась плести косу. Выходило плохо: пряди путались, точно буйные змеи. Сытник делал вид, что не замечал – и правильно. Он не смел указывать Марье даже когда она была одета в простецкую рубаху.

– Ты не пожалеешь, – его голос стал неожиданно мягким. – Я бы советовал начать в полдень.

– Как скажешь, – тепло ответила Марья. – Буду ждать вас с Горыней.

Сытник понял намек и, поклонившись, вышел. Принял бы он отказ? Наверное, попытался бы уговорить. А может, заставил бы вернуться в Гданец и сам занялся бы поисками жениха, да поскорее, чтобы Марья родила ребенка. А его-то уговорить легче.

Нет, все-таки доверять Сытнику было страшно. То ли темнил, то ли недоговаривал, то ли еще что. Вот теперь сиди да думай. Откуда это чувство? Отчего она не желала верить, что обряд пройдет просто? С малых лет внушали: бойся Совета, не доверяй чародеям, не вертись возле их стражи и помни, как велика сила. А тут – всего-то ранить ладонь и провести рукой по камням. Не вязалось со старыми записями.