Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 37)

– Не учи меня, мальчик, – глаза богини полыхнули яростью. – Ты был слабостью сестры. Из-за тебя она становилась похожей на людей.

Пробыв много лет в пещерах, среди теней и духов, которые давно разучились говорить и походили на камни, он начал догадываться, по чьей воле его заперли на самом деле.

– Ты видел, да? – смешок прокатился по пещере и разбился о стену. – Она пыталась воссоздать тебя в других, хотя бы отчасти. Выглядело… жалко.

– И все же она начала меня слышать. Снова.

Но к счастью ли? Слишком много времени прошло, слишком много сил он забрал у тьмы и, кажется, почти разучился быть человеком. И милость Мокоши могла обернуться болью или безумием.

1

Дербником одолевало отчаяние. Сколько ни старался – без толку. Тянулся к Сытнику, надеялся выбиться в люди и стать кем-то значимым – и вот, пожалуйста, появляется мальчишка из леса и становится выше. С княжной еще хуже, там и надеяться не стоило. Глупец!

Он вливал внутрь брагу, выжигал боль, позволял туману кружить голову. А в корчме весело играли гусляры, развлекая гостей. Отчего Дербник раньше не обращал на них внимания? Потому что глаз с Марьи не сводил, дубина! Истоптался в грязи, а потом с чего-то решил, что Хортынь хмурая и неприветливая. Меньше возле княжны надо тереться! Наслушаешься про тревогу и опасность, а после сам начнешь видеть кругом врагов.

А может, гусляра позвали поздним вечером, когда начался ливень? Кажется, краем глаза Дербник видел, как мужик договаривался с хозяином корчмы, меняя кров и пищу на песни. Или показалось? Ай, да не время голову забивать! Так ведь себя и в могилу загнать можно.

Стало жарко, легко и чудно́. Он оглянулся: парни увлекали девок в пляс и кружили их так, что у тех задирались рубахи и подолы понев. Башмаки стучали об пол быстро, дико, страстно. Вот бы и ему ухватить хорошенькую молодицу. Но где такую возьмешь-то?

– Дербник! – раздался голос Зденки. – Ох, да ты ведь на ногах ровно не стоишь!

Он подмигнул ей и протянул кружку с брагой. Зденка сделала глоток и поморщилась. Да, горько, сперва всегда так, пока не распробуешь.

– И чего вам, девкам, надо, а? – недовольно пробурчал Дербник.

– Это ты о ком? – усмехнулась Зденка и посмотрела на молодиц, что, не стесняясь, прижимались к мужикам и хохотали. На их щеках играл румянец, казалось, еще немного – и начнутся игрища, те, что часто бывают в банях.

Дербник насупился. Делиться со Зденкой сердечными тайнами он не собирался, хотя то был не секрет. Многие в птичнике если не знали, то догадывались, может, тайно посмеивались.

– Тебе бы помять кости, – Зденка взяла его за руку. – Пошли, а то ведь так и просидишь тут мешком.

– Плясать, что ль? – он призадумался.

С ней постоянно приходилось драться, переругиваться, иногда оставаться ночью на забороле по приказу Сытника, а вот плясать… Дербник осмотрел ее: высокая, ладная, с косой, хоть и короткой. А, чем только боги не шутят!

Он глотнул еще браги, поставил кружку на стол и лихо подхватил Зденку. С Марьей, конечно, не сравнится, но тоже сгодится. Не замуж же вести!

Гусляр ударил по струнам и завел новую песню, ярче предыдущей:

Распустила девка косы, Закружилася, смеясь: – Ты меня хватай, не бойся, И ласкай, как ясный князь.

Дербник крепко сжимал ладони Зденки, а та бесстыже хохотала, словно тоже напилась. Вел он плохо и неуклюже, путался, сталкивался с другими девками, а она радовалась. Она то вилась хищной птицей, то с шумом стучала ногами по полу, то подпрыгивала, позволяя Дербнику хватать себя за пояс. И откуда такое рвение?..

Из косы выбились пряди, рубаха прилипла к телу. Зденка провела рукой по вспотевшему лбу, выдохнула и с прежней силой вцепилась в его ладонь. Так странно было чувствовать мозолистые пальцы, смотреть в ее лицо, раскрасневшееся, с ухмылкой. А как она глядела! Словно звала, мол, прижмись поближе, крутани еще раз, а потом подхвати. Если Марья – спокойное озеро, то Зденка – вихрь. Лучница, перевертыш с синяками по всему телу.

Дербник отпустил ее, когда гусляр затянул третью песню, поспокойнее, о несчастной любви лебедицы и витязя. Все-таки она не сенная девка, чтобы вот так, при всех, прижимать ее к себе и целовать в щеки. Поплясали, выплеснули пыл – и хватит.

Дербник вернулся за стол, Зденка уселась рядом и поправляла косу. Сытник всегда советовал девкам стричься покороче. В битвах, путешествиях, да и на службе не было времени беспокоиться о волосах, причесывать их гребнем, ровнять. Большинство слушались – остальные убеждались в его правоте спустя пару драк, шуточных и позволяющих понять: краса – лишь малая жертва.

– Ты мне порой навьей девкой кажешься, – признался Дербник. – То рядышком, то ударяешь, когда не надо.

Зденка ничего не ответила – только пнула его в ногу и отвернулась. Он пожал плечами, мол, как знаешь. Кликать утихший вихрь не стоило, иначе понесет, и не страстно и весело, а зло, больно, с яростным рыком.

Гусли умолкли. Мужики закричали, прося еще, но хозяин корчмы повелел им замолчать и подал гусляру похлебку и квас. Заслужил. Видать, песен больше не будет, кроме дождевой. Ливень вовсю разгулялся и стучался в прикрытые створки, пытаясь ворваться вместе с ветром и прогнать веселье.

Дербник посидел еще лучину. На душе становилось горько, хмельной туман потихоньку растворялся, а за ним шло понимание: Сытник все время врал, а Марья сходила с ума из-за какого-то чародея, которого ни разу не видела.

– Скис, – решила Зденка. – Ладно тебе, пошли спать.

– Не пойду туда, – шикнул Дербник. Куда угодно, но только не к Марье.

– Я сговорилась с корчмарем, – на ее лице проступила легкая усмешка. – Устроимся в соседней спальне.

И когда только успела? Неважно. Хоть что-то хорошее, иначе было бы совсем тошно. Смотреть на княжну хмельным взглядом, злиться, ковырять и без того больное сердце тупым лезвием – и одновременно пытаться заснуть. Издевательство!

Дербник поднялся по ступенькам. Лестница здесь была скрипучая, грубая, без резного кружева, как будто доски скрепили чарами и сложили горой. Не княжеский терем, да и княжна лишь отдаленно напоминала Марью – ту Марью, которая плыла по светлице в шелковых лентах и верхних рубахах, расшитых золотом или серебром, смеялась, словно Леля, и, гордо вскинув голову, говорила с боярышнями, изредка посматривая вниз – на Дербника. Эх, знал бы – ни за что бы не согласился и сам сторожил бы двери.

Зденка взяла его за руку и повела. Он на миг замер, прислушавшись. Внизу гомонил хмельной народ, здесь же стояла тишина. Марья спала у себя или думала о проклятом чародее. Не Дербника же ей вспоминать, в самом деле!

А тот как раз переступил порог спальни и сразу завалился на лавку, желая поскорее заснуть и не помнить ни Марьи, ни чародея, ни Сытника, ни Зденки. Хотя с последней сложно: пристроилась же рядом.

– Может, хоть теперь скажешь, чего увязалась за нами? – пробормотал он.

Вдруг Зденка откроет ему еще одну тайну? Не страшную, но горькую, словно полынный отвар.

– Спи, – она шикнула то ли с раздражением, то ли со злостью. – Тревожно мне было за вас двоих, вот и все.

Опять врала или недоговаривала. Дербник чуял, как Зденка пыталась что-то скрыть, но допытываться на хмельную голову не собирался. Пусть молчит. Наверняка в этом замешан Пугач, куда без него. Отовсюду торчал его нос: этот совеныш преуспел и в оборотничьей деревне, и в княжеском птичнике. Везде обзавелся друзьями и забрался чуть ли не под руку князю.

Дербник перевернулся и уткнулся в спину Зденки. Пугач отобрал у него чуть ли не сестру, а еще он мог попросить руки Марьи. Да, Мирояр откажет, но ведь он мог! Имел право! В то время как другим даже помышлять о подобном нельзя было.

И за это Дербник ненавидел его сильнее всего.

2

Под утро пушистый снег накрыл землю, украсил ветви деревьев и крыши домов. Коньки, соколы, совы и орлы даже в белых одеяниях выглядели грозно, осуждающе. Дивосил их понимал. Укачивая воронят, он успел немного подремать и успокоиться, но через несколько лучин терем снова загудел и их позвали на улицу.

Раненые воины щурились и по-волчьи смотрели на мертвых врагов в синих накидках. Видимо, им тоже надоел Совет. А может, Пугач нашептал чего.

У ворот столпились люди. Одни зыркали исподлобья, другие глядели с любопытством. Ждали, что выйдет князь и скажет свое слово? Напрасно. Если на прошлой седмице он держался, то после исчезновения княжны слег и превратился в подобие себя прежнего. Дивосил смазывал раны и слушал, что говорили вокруг, кого ругали воины, о чем шептались сенные девки и сыны бояр.

Ходили слухи, будто ночью Совет потребовал от князя объяснений, а тот отправил своих людей с приказом перебить чародейскую стражу и схватить Ярину Ясную и Мстислава Огнебурого. Воинам удалось потеснить тех, кто находился снаружи, но они не смогли проникнуть в терема и ушли. А под утро в ворота постучал целый десяток, а то и больше.

Пугач велел с порога убить всех стрелами, но его не послушались – задумали переговорить. Вот ведь глупые! Даже Дивосил понимал: после попытки схватить Руболюба, входящего в Совет, после ночной сечи никто не придет к князю с миром. Иначе чародеи пришли бы сами, а не пожертвовали людьми. Впрочем, они оттягивали неизбежное. Как и в войне с Огнебужским княжеством.