Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 39)

Марья раздраженно откинула назад косу, подошла к окну и распахнула створки. Хортынь тонула в вязком тумане. Избы затянуло толстой паутиной, молочно-болотной, сырой, пахнущей поздней осенью. В белоснежной пелене бродили смоляные тени, безликие, с когтями и будто бы уставшие. Они не трогали людей – молча скользили мимо, изредка оглядываясь на прохожих. Слуги Лихослава, видимо.

Марью это не удивило. Следовало ожидать, что в Хортыни будет много нечисти и духов, что вились возле Черногорья или выползали из пещер. Да и после оборотничьей деревни и рассказов Сытника нечему уже дивиться.

Одна из теней подплыла к корчме и уставилась в окно. Глаз у нее не было, но Марья отчетливо чувствовала взгляд.

– Ма-ать, – раздался сиплый полушепот, – зове-о-от тебя-а-а.

– Что? – она не поверила своим ушам. – Что ты говоришь?

Руки вцепились в подоконник, крепко, так, чтобы никто не смог схватить. Но тень не собиралась нападать – поплыла дальше и завернула за чужой тын. Марья жадно смотрела по сторонам, но ничего больше не происходило: сонные горожане готовились к очередному дню и не обращали внимания на тени. А может, и не видели их.

«Мать…»

Речь не шла об умершей княгине или о Вацлаве, что находилась рядом с детства. Простой человек подумал бы о Мокоши, но Матерью теней могла быть только Морана. Это ее создания прятались в недрах гор или бродили под покровом ночи в поисках пищи. Пугающая, жестокая, холодная, она правила зимой и с неохотой ослабляла свою силу по весне.

Что, если во время обряда Марье предстоит столкнуться с ней? Нет, идти против богини – это слишком. Матерь поможет или не станет вмешиваться. А может, предостережет? Никто ведь наверняка не знал, что из себя представлял чародей.

– Эй, – из-за двери раздался голос Совы.

Марью передернуло. Надо ведь было настолько уйти в себя, что не услышать стука!

– Да, заходи, – рассеянно пробормотала она.

– Ой-ой, – удивилась Сова, – княжна, тебя что-то напугало?

Город, полный навей, упоминание темной богини, предстоящий обряд. Если подумать обо всем разом, голова пойдет кругом.

– Беспокойная ночь, – отмахнулась Марья. – Тут плохо спится.

– Да, – кивнула Сова. – Сплошные кошмары.

Она тоже выглядела неважно: осунувшаяся, с синяками под глазами, за спиной висел лук. Видать, совсем не чувствовала себя спокойно.

– Где Дербник? – спросила Марья и только после подумала, что, наверное, он лежит с хмельной головой.

– Дремлет, – отрезала Сова. – Могу разбудить.

Вела она себя неприветливо. Из-за кошмаров? Вряд ли. Впрочем, не ей судить княжну. Марья покачала головой, мол, не надо. Ничего страшного не случится, если он отдохнет до обеда.

– Вы мне понадобитесь ближе к полудню, – произнесла Марья твердо, так, чтобы стало ясно: перечить не стоит.

– Хорошо, – сказала Сова. – Я слышала, как приходил Сытник, и решила убедиться, что ты в порядке.

– Сытник меня не обидит, – улыбнулась Марья. – Не беспокойся об этом.

Та с сомнением хмыкнула, но удержалась от ответа. И правильно. Постоянная мнительность – пусть и со стороны – уж очень не нравилась. Это чувство вынуждало раз за разом спрашивать: «А верно ли ты поступаешь?» – и не находить ответа. Как будто открываешь старый ларь, где могут быть сокровища, нави, проклятья или пустота. Чародей мог обернуться чудовищем, божеством, простым безумцем или грудой костей. Не проведешь обряд – не узнаешь и погрязнешь в сомнениях.

– Ступай, – Марья указала на дверь. – Если будут вести, приходи раньше.

Сова скрылась за порогом. Не поклонилась. Что ж, в Хортыни простительно. Чем больше Марья вспоминала себя прежнюю, тем сильнее хотела вернуться в столицу и принести если не мир, то могущество. Показать отцу, боярам и Совету, что с ней нужно считаться, а тот, кто будет морочить голову и врать – отправится в поруб.

По телу разлилось пламя. Прилив сил придал ей уверенности, а в голове зазвенело властное: «Действуй!» Такое чужое для простой княжны и родное – для наследницы. Марья еще раз попыталась заглянуть внутрь себя. Может, в этот раз удастся увидеть правильный путь?

Мгла сочилась золотом и играла с разными нитями. То были чувства: любовь, благодарность, злоба, гнев, боль, отчаяние. Последнее она смаковала, обнимала цепким вьюном и улыбалась. Сколько всего сокрыто в одной девице! А казалась ведь такой невзрачной, простой, похожей на других, бестолковых и горделивых.

– Наконец-то ты пришла ко мне, дитя, – она ядовито улыбнулась и обняла Марью. – Не позволяй страху и сомнениям сбить себя с дороги, не дай им отделить твою волю от моей.

Она посмотрела в глаза княжны, затуманенные, полные покорности. За этой пеленой таилось пламя, нечеловеческое, безумное. Огонь мог вывести девицу к свету, к другой Матери, – а мог и погубить, выжечь, оставив горстку пепла.

Марья послушно кивнула. Она исполнит предначертанное и высвободит силу, несмотря ни на что.

Обряд – это испытание.

Обряд – это выбор и пляска на грани.

Обряд – это превращение, миг, отделяющий человека от бога. Кровосмешение, способное убить, свести с ума или пощадить. Плата за него высока, но и награда будет соответствующей.

– Ступай, дитя, – мгла обернулась. У нее были тысячи лиц, и все – почти незримые. Глазами не увидишь, как ни старайся. – Ты знаешь, что делать.

XIV

Пляска богини

– Не боишься показывать свое лицо человеку?

– О, не переживай, – она ухмыльнулась. – Ты все равно его забудешь, когда проснешься.

– По-твоему, я сплю? – он осмотрелся.

Сплетение пещер, камни – обычные и причудливые, темнота. Все казалось привычным и осязаемым.

– И да, и нет, – отмахнулась она и сделала шаг назад – в густой мрак, туда, где можно раствориться и исчезнуть. – А впрочем, неважно.

1

Дербник долго вертелся, не желая просыпаться и вспоминать вчерашний вечер. Видать, не только княжна сходила с ума – что-то нашло и на него тоже, исказило душу до неузнаваемости, заставило напиться. И со Зденкой невесть что сталось. Выпила всего кружку – а как плясала, как льнула к Дербнику, больше напоминая банную девку, нежели перевертыша. От таких перемен по телу шли мурашки. Навья дыра, а не город!

Он с неохотой поднялся, потянулся с кряхтением и подошел к окну, чтобы распахнуть створки. Заскрипела старая древесина. Прохладный ветерок мигом ворвался в светлицу, взъерошил и без того запутанные кудри, прогулялся и исчез у порога. Дербник вдохнул свежий воздух. В Хортыни пахло рекой и немного – сыростью. Ни прелой листвы, ни сбитня, ни птичьих перьев.

Люди двигались тоже неторопливо – не то что в Гданеце, где всякий служка бегал туда-сюда и озирался по сторонам, надеясь ничего не упустить. Нет, здесь девки и дети ходили по двору медленно, кормили кур без спешки, а некоторые и вовсе спокойно стояли, ожидая чего-то или кого-то. Эта вялость пугала. Казалось, все они увязли в болоте и не собираются вылезать.

Тряхнув головой, Дербник вышел за порог и спустился по лестнице. Полупустая корчма выглядела тоскливо и бедно. Опустевшие лавки едва освещала одна-единственная лучина.

– Воды, – сипло пробормотал Дербник. Ему не помешало бы промочить горло, умыться, собрать пряди и прийти в себя. Спустили один хмельной вечер с рук – и хватит. Княжна ведь не перестала нуждаться в Дербнике. Или перестала?

Он нахмурился. Да нет, иначе бы отправила вместе со Зденкой в Гданец, помогать отцу. Или за горы, к врагам, разведывать да вынюхивать.

Корчмарь подал Дербнику добротную кружку. Он отхлебнул и почувствовал облегчение. Какая же радость – простая колодезная вода! Голова потихоньку прояснялась, и все четче проступал вчерашний вечер, нелепый и странный. Сытник – пора бы признать – переломал в Дербнике что-то, а что – непонятно. Он тоже хорош: повел себя как мальчишка, не взял разум в руки.

Смешно вышло. Всю дорогу твердил себе, что они с Марьей на разных ступенях, а когда ткнули носом в это, показали, что он лишь слуга, сопровождающий Марью, то обиделся и напился. Может, Дербник нещадно врал собственному сердцу, давая хоть какую-то надежду, а когда ее разбили, то правда выплыла наружу и ударила под дых?

Ой не зря ему Сытник еще в птичнике говорил, мол, не смотри в сторону княжны, не надейся, забудь. Уберечь его пытался, и то было правильно. А Дербник слушал-слушал, а после все равно заглядывался и улыбался, словно завороженный. Тьфу, аж от самого себя воротит!

Он напился, умылся, протер глаза и силой воли не рухнул на засаленную лавку. Нет, столько отчаяния в душе не сыщется. Да и княжну надо проведать. Вдруг ей помощь нужна? Не будет же Марья сама бегать за простым перевертышем!

Собираясь повернуть к лестнице, Дербник увидел Зденку наверху. Она растягивала тетиву лука, проверяя на прочность. Он улыбнулся, вспоминая их шуточные драки. До чего же славным и далеким казалось теперь то время!

– Оклемался, – она опустила лук и поправила косу. – Надеюсь, тебе полегчало.

– Да, – Дербник поднялся по ступеням и оказался в шаге от нее. – Ты была у княжны?

Зденка так поморщилась, будто надкусила кислое яблоко. Он встревожился. Никак с Марьей случилось что?

– Была, – она пожала плечами. – Велела собираться к полудню, отправимся к горе.

Безумие, иначе и не назовешь. Дербник заволновался, представив, как княжна кричит и истекает кровью, а после превращается в чудовище, обрастая шерстью и теряя разум. В груди заныло, тягуче так, отвратно. Душа протестовала, не желала верить, что неизвестный чародей принесет им мир и добро.