Диана Чайковская – Клятва и клёкот (страница 27)

Они минули перелесок, и теперь впереди стелилась граница. За спиной оставались людские земли – места, где народ мог собирать ягоды, грибы, охотиться и гулять. Но чем дальше, тем тяжелее. Даже воздух поменялся, стал свежим, землистым. Сбоку мелькали нелюдские очи, и Дербнику становилось не по себе.

Да, в конце осени нечисть сонная и слабая. Да, он и Зденка – перевертыши, Велесовы слуги. Но это не значило, что они могли ездить где угодно.

За деревьями показался пригорок. Сытник говорил, что возле них принято оставлять дары, иначе хозяева точно не пропустят. Дербник подъехал ближе, остановил коня, спешился и взял котомку. Чего бы такого отдать Лешему и его потомству? Янтарь? Монеты? Или еду?

Чутье подсказывало: еда ценнее. Хорошо хоть додумался взять у корчмаря еще, пока Марья и Зденка парились в бане. Главное – не пожадничать.

Дербник выудил туесок с курятиной и яйцами, высыпал половину под пригорок, накрошил немного хлеба, поклонился и заговорил:

– Впусти нас, княже, потому как пришли не с войной, а с миром, не железом бить, а дары дарить.

Лес промолчал. Эх, надо было еще молока взять. Испугался – подумал, что крынка разольется по дороге. Видимо, зря.

– Что дальше? – нахмурилась Марья.

– Не поедем – не узнаем, – ответила Зденка.

Как ни хотелось спорить, а она была права. Нечисть не сразу принимает решение. Бывало такое, что до последнего сомневалась и присматривалась к люду. Так же, как Дербник – к Зденке, пытаясь разгадать, что у нее на сердце. А может, Леший уже спал и лес весь омертвел, приготовившись к зиме.

Дербник запрыгнул на Березника, и они поехали дальше, глубже в чащу. За спиной подул холодный ветер, загудели оголенные кроны, передавая друг через друга весть о чужаках. Значит, не спал все-таки, но выжидал. Дербник почувствовал на себе взгляды, много взглядов с разных сторон – любопытных и завистливых, злых и добрых. Больше, чем у перелеска.

Чаща наступала рядами деревьев – дубы, клены, березы напоминали сплоченное войско. Широкая дорога превратилась в нитку, обросшую колючими кустами, и Березник фыркал быстро-быстро, чувствуя опасность.

Поневоле Дербник вспоминал слова Сытника о Черногорье, мол, дурное место, и вокруг тоже плохо: с одной стороны – чаща, с другой – приграничный город, где посадники не удосужились построить хорошей крепости, как в Гайвороне и Любневе. А в Хортыни и вовсе было страшно, будто то не их земли вовсе, а нечистецкие.

Темные земли, злые, скалящиеся и жаждущие крови. Дербник чувствовал это и прижимал посильнее княжну. Та не возражала – напротив: тряслась, бледная и испуганная. Но поворачивать поздно – пропала тропка, что привела их в чащу.

Сбоку пробежала звериная тень. Дербник повернул голову. Алая калина, громадный дуб и колючие кусты шиповника, обнимавшие корни дерева. Может, морок или мавка?

– Не смотри по сторонам, – одернула его Зденка. – Едем в сторону гор, а дальше видно будет.

Понять бы еще, где горы.

– Ты можешь обернуться и взлететь? – с сомнением отозвался Дербник. Он не думал, что Зденка согласится – скорее попросит его, а сама останется наедине с княжной.

– Да. Я взлечу и погляжу.

Зденка спрыгнула, привязала свою кобылу рядом с Березником и начала скидывать рубаху. Дербник отвернулся. Впрочем, смущало его не голое тело, а резкая перемена. Зденка не пыталась его поддеть, ехала почти молча и помогала княжне. Это было странно и пугающе, словно что-то переломилось у нее внутри. Может, вина? Или у них с Пугачом был хитроумный задум, который так просто не разгадать.

Когда хрустнули кости и раздался крик, полный боли, Дербник не выдержал и обернулся. Зрелище было… отвратное. К такому не привыкнешь. Кожа морщилась, кости становились меньше, девичье лицо перетекало в птичье, обрастая пухом и коричневыми перьями. Еще миг – и на месте Зденки топталась сипуха, прислушиваясь к шелесту деревьев. Дербник по себе знал, как оно бывает: сразу после обращения ты чувствуешь мир острее, ближе. Каждый отголосок отдается в ребрах, каждую тень ловят зоркие глаза.

Сипуха – о, хотел бы он называть ее так чаще! – раскрыла крылья и взлетела. О, это было хорошо! Дербник знал: ветер приятно щекотал перья, пьянил и звал за собой, мол, попляши, порезвись, раскройся и закружись так, словно тебя ведет сам Стрибог. Эх, самому бы удариться о землю и подняться ввысь соколом, да только кто позаботится о Марье?

А еще Дербник прекрасно знал: уж его-то обращение княжне не стоит видеть.

Зденка взмыла над кронами, превратилась в темное пятнышко, сделала круг-другой и громко ухнула.

– Увидела, – уточнил Дербник.

Зденка мягко опустилась на землю, потопталась на месте и поднялась, чтобы вдариться. Как только ее тело начало меняться, Дербник отвернулся. Марья осталась смотреть. Что ж, пусть. Все равно с утра не ела.

Снова треск, громкое уханье. Какой же страх переживает княжна! Дербник ощутил дикое желание закрыть ее собой, прижать к груди, но… Э, наверное, и в нем что-то переломилось, раз понял: у Марьи все же хватит мужества пережить это.

– Фу, – выдохнула Зденка. – Чтоб вас всех нави похватали, как же больно!

– Тише! – осадил ее Дербник. – Забыла, где мы?

Лес словно захохотал. Волна ветра прошлась вдоль крепких стволов и заставила их поежиться. Могильный холод, иначе не назовешь. Да и земля тут под стать: мокрая, взрыхленная, без пестрого покрывала из листвы. Подходящая для домовин.

– Хортынь близко, – Зденка отряхнула рубаху. – Скалы чуть дальше. Если здешний хозяин не спутает дорогу, к вечеру проедем половину.

– Может ли он пропустить других? – Марья призадумалась. – Я бы не хотела потеряться или потерять вас.

Лучше бы не пропустил. Дербник боялся представлять, что с ними сделает княжеская дружина.

– Хозяин делает все что хочет, – он с силой сжал поводья. – Мы можем лишь надеяться на его милость.

Пожалуйста. Хоть бы позволил им пройти и помешал погоне. Боги, пусть так и будет!

– Едем? – Зденка проверила, надежно ли закреплены тул и налучье, затем запрыгнула в седло.

Дербник кивнул и позволил ей проехать вперед. Возможно, это было ошибкой, не меньшей, чем двигаться наугад и верить в доброту Лешего. Заведет в ловушку – пусть пеняет на себя. Такого предательства Дербник не простит.

Деревья вились, кривые стволы их сплетались в причудливые узоры. Кони шли мимо кустов, под которыми пряталась тропка. Она виляла, заставляла их поворачивать то направо, то налево, пробиваться сквозь ветви, что торчали отовсюду. Как будто лес кричал: «Поворачивайте, идите прочь!»

Чужие очи пропали на целую лучину. Ветер затих – видно, слуги Стрибога улетели в другое место. Стало совсем тихо, настолько, что Дербник слышал, как стучит собственное сердце. Не было пения мавок, никто не скакал в кустах. Тишина расстелилась и повисла в воздухе.

А потом змеиный узел из деревьев начал постепенно раскручиваться, являя широкую тропу. Дербник не видел в этом ничего хорошего – чрезмерное гостеприимство говорило, что Леший либо давно не видел даров, либо жутко злился и вел их вглубь чащи.

Кроны слабо закачались. С дальней ветки сорвался ворон, звонко каркнул и приземлился на тропу, преграждая путь. Недобрый знак!

Марья вскрикнула, Дербник насторожился и положил ладонь на рукоять меча. Главное – не убить, только защититься.

– Гляди! – охнула Зденка. – Он…

Договорить она не успела: ворон приподнялся, вдарился оземь и начал обрастать человеческой кожей.

– Чтоб тебя нави! – смачное ругательство вылетело само.

А потом над головой Дербника сомкнулась когтистая тьма.

3

Терем тысяцкого был вдвое меньше княжеского, а двор казался захудалым. На нем не было места для птичника или широкой гридницы – только баня и хлев прижимались сбоку, расписные, с багряными створками. С их крыш глядели сокол и конь, сурово, въедливо, словно выискивали врагов.

Дивосил втянул осенний воздух, который уже отдавал духом Мораны, и поплелся к сеням вслед за Любомилой. Толпа зевак пропускала их. Она гудела, заглядывала в окна и пыталась прокрасться в терем мимо стражи. Но куда там – княжеская стража впускала только тех, кто пришел по делу.

– Слово Любомилы против слова слуг Ярины Ясной, – тысяцкий нахмурился. Ему тоже не нравилось это скоморошье зрелище.

Дивосил поджал губы. Сама чародейка не явилась, зато прислала двух чернавок, показывая пренебрежение. Могли ли эти девки говорить и выступать на суде? Раз тысяцкий решил их выслушать – значит, могли?

– Вот вить как! – залепетала первая. – Подаю я целебную мазь, а та руки жжет! Аж покраснело все!

– А отвар, добры люди? – вторила другая. – Служка от вашей ворожеи пришел с туеском. Хозяйка-то сразу распознала, что там волчьи ягоды намешаны да сушеные поганки!

С каких пор Совет вмешивается в дела травников и ведуний? Что им вообще сделала Любомила? Настаивала воду, сушила травы, помогала князю, боярам и прочим. Где она и где те чародеи! Их удел – Ржевица, Черногорье и все прочее, что тесно повязано с войной. Не подумала же эта Ярина, чтоб ее гадюки сожрали, будто Любомила и Дивосил слишком сильно приблизились к князю! Ай, тьфу!

А меж тем тысяцкий дотронулся до белоснежной бороды и косо взглянул на девок. Не верил. Витязи тоже, судя по ухмылкам. Всякий, кто хоть немного прожил возле бояр и богатых купцов, знал, что целебные мази не проходят через чернь – их дают в руки нянюшек или напрямую хозяйке, как любую ценность.