Диана Белая – По ту сторону жизни. (страница 2)

Он взмахнул рукой, и один свиток отделился от хоровода, повис прямо перед Андреем. Внутри него, как в мутном стекле, проступили картинки: Андрей за рулём, Андрей клюющий носом, удар, хруст, темнота.

– Видишь?– сказал Архонт. – Это твой вариант. Ты выбрал его сам.

– Я не выбирал!

– Правда? – Лица Архонта замерли. Теперь на Андрея смотрел только один лик – без возраста, без пола, без выражения. Глаза его были пусты.

– Ты не жил. Ты – спал. Тебя пытались разбудить, – сказал он.

Голос не вопрошал и не обвинял. Он просто называл факты.

– В двадцать семь, инфаркт у твоего друга, Саши. Царствие небесное. Он был старше тебя на пять лет. Умер на операционном столе – твоём операционном столе. Помнишь его лицо?

Андрей закрыл глаза. Но здесь, в этом месте, веки не спасали. Он всё равно видел Сашу – бледного, с остановившимся сердцем, которое он так и не смог заставить биться снова.

– Я не смог его спасти, – голос Андрей звучал глухо.

– Ты даже не попытался как следует, – поправил Архонт.

– Ты уже тогда умер.

Как сказал кто-то из смертных: «Многие умирают в 25 лет, а хоронят их только в 75.» Саша был тебе знаком – криком «пробудись». Но ты не услышал.

—А в тридцать шесть ты чуть не сгорел на работе. Язва, кровотечение, месяц в больнице. Помнишь?

– Помню, – прошептал Андрей.

– Жена тогда плакала, просила беречь себя. А ты что?

– Я вернулся в операционную через два месяца.

– Опять не услышал, – кивнул Архонт.

Андрей молчал. Галактики под ногами вращались всё быстрее.

– И вот сейчас, в сорок ты стоишь передо мной.

– Слепцы. Вы идёте к смерти, как к финишу, и удивляетесь, почему она приходит именно так, а не иначе.

Андрей почувствовал, как внутри закипает злость.

– И что ты предлагаешь?

– Если я сейчас отправлю тебя обратно, ты прозреешь? Начнёшь замечать жену? Обнимать дочь? Жить, во всех смыслах этого слова?

Андрей открыл рот – и закрыл. Потому что ответа не было.

– И что мне делать?

– Смотреть.

Архонт взмахнул рукой, и семь свитков отделились от хоровода, замерли перед Андреем. Они светились по-разному: один золотом, другой серебром, третий кроваво-красным, четвёртый тёплым оранжевым, пятый – глубоким синим…

– Что это? – спросил Андрей.

– Смерти. Семь смертей. Семь договоров. Семь людей, которые ушли в разное время, по разным причинам. Ты увидишь их. Увидишь, зачем они жили. Зачем умирали. Что осталось после них. И когда увидишь – ответишь на свой вопрос.

– На какой?

– Стоит ли тебе возвращаться.

Андрей смотрел на свитки. Внутри каждого мерцали тени, лица, сцены. Чьи-то жизни. Чьи-то смерти.

– И это поможет? – спросил он с сомнением.

– Не знаю, – равнодушно ответил Архонт. – Это поможет тебе. Или не поможет. Всё зависит от тебя. Я только показываю. Выбираешь ты. Тебе предстоит увидеть то, что обычно скрыто от живых.

– Я готов.

Архонт щёлкнул пальцами, и первый свиток – золотой – раскрылся.

Свет хлынул наружу, и Андрей провалился в него, как в бездну.

Но перед тем как исчезнуть, он услышал шёпот:

– Будь внимателен, Андрей. Каждая из этих смертей – зеркало. Ты увидишь в них себя. Вопрос в том, узнаешь ли.

_________

А ты?

Ты готов смотреть вместе с ним?

Тогда переверни страницу.

Книга первая. Портрет.

Глава 1.

Свет рассеялся, и Андрей увидел.

Комната была большой, настолько, что противоположная стена тонула в полумраке. Высокие окна, затянутые марлей, пропускали серый, призрачный свет. Везде, куда ни глянь, стояли холсты – на подрамниках, прислонённые к стенам, составленные в пирамиды. На некоторых угадывались лица, на других – только намётки, эскизы, цветовые пятна.

Пахло здесь именно так, как пахло в том пространстве – масляной краской, лаком, растворителем. И ещё чем-то неуловимым, что Андрей не мог определить. Старостью? Одиночеством? Приближающейся смертью?

В центре комнаты, перед огромным пустым холстом, стоял старик.

Он был высок и сутул одновременно – возраст согнул его. Седая грива волос, перехваченная на затылке шнурком, спадала на плечи. Руки в пятнах краски – жёлтой, синей, охристой – висели вдоль тела. Он смотрел на белый прямоугольник холста так, будто тот был его врагом.

– Даниэль, – прошептал Андрей.

Старик не услышал. Конечно, не услышал.

Андрей подплыл ближе – движение здесь давалось усилием мысли – и увидел лицо. Изрезанное морщинами, с глубокими складками у рта, с глазами, которые когда-то, наверное, горели, а теперь потухли, как угли в остывшем костре.

Сорок пять минут Даниэль стоял неподвижно.

Андрей, привязанный к этому месту невидимой нитью, сходил с ума от бездействия. Он привык двигаться, резать, штопать, бежать, спасать. А здесь – только смотреть. Смотреть, как старик стоит перед холстом. Как морщится. Как проводит рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину.

Наконец Даниэль двинулся.

Он подошёл к столу, заваленному тюбиками, взял кисть, повертел в пальцах и бросил обратно. Взял другую – тоже бросил. Третью – сжал так, что хрустнуло древко.

– Не могу, – сказал он вслух. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. – Не могу, не могу, не могу…

Он отошёл от холста, сел в продавленное кресло и закрыл глаза.

Андрей смотрел. Ему казалось, что он подглядывает в замочную скважину чужой жизни, и от этого было неловко. Но Архонт не дал ему права отвернуться.

– Смотри, —услышал он голос где-то над ухом.

Через минуту Даниэль открыл глаза, достал из кармана старой вельветовой куртки пузырёк с таблетками, высыпал на ладонь две, проглотил без воды. Поморщился.

– Сердце, – сказал он пустоте.– Дурацкое сердце. Полгода, говорят. А может, и меньше.

Он усмехнулся – криво, горько.

– Шестьдесят лет я писал. Тысячи картин. Музеи, коллекции, слава… А сейчас стою перед пустым холстом и не знаю, зачем брать кисть. Зачем, если всё уже было? Если всё уже сказано?