Диана Белая – По ту сторону жизни. (страница 3)
Андрей вдруг почувствовал, как внутри него (внутри чего? где у него теперь «внутри»?) что-то ёкнуло. Он узнавал этот голос. Эту интонацию. Он сам так говорил – коллегам, жене, себе в зеркало. «Зачем? Если всё равно все умрут? Если всё бесполезно?»
Даниэль встал, подошёл к окну, отдёрнул марлю. За окном был серый Париж – Андрей узнал мансардные крыши, узкие улицы, дымки труб. Красивый город, который старик, кажется, уже не замечал.
– Сын, – вдруг сказал Даниэль. – Мишель. Ты даже не приехал, а я ждал. Двадцать лет. Двадцать проклятых лет. Из-за чего? Из-за того, что ты захотел торговать недвижимостью, а не писать, как я? Я не из-за этого злился. Я злился, потому что ты ушёл из искусства. Потому что закопал свой талант в эти дурацкие квадратные метры. А ты подумал, что я не принимаю твой выбор. И ушёл совсем.
Он замолчал. Долго смотрел в окно.
Андрей смотрел на него. И вдруг понял, что видит не просто старика. Видит клетку, которую тот построил сам. Из гордости, из обид, из несказанных слов.
– Зачем я тебе это говорю? – Даниэль повернулся к пустой комнате.
– Ты не слышишь. Ты никогда не слышал.
Он снова подошёл к холсту. Взял кисть. Обмакнул в краску – просто так, механически.
И замер.
– А если попробовать? – спросил он у себя. – Не для продажи. Не для критиков. Просто… для себя?
Рука дрогнула. Кисть коснулась холста.
Андрей не заметил, как пролетело время.
Он смотрел, как старик пишет. Сначала медленно, неуверенно, будто учится заново. Потом быстрее, смелее, яростнее. Краски ложились на холст одна за другой – охристые, золотистые, тёплые, почти живые. И из этого хаоса начало проступать лицо.
Лицо мальчика.
Лет семи-восьми, с вихрами, торчащими в разные стороны, с веснушками на носу, с улыбкой – счастливой, открытой, беззащитной. Глаза мальчика смотрели куда-то в сторону, будто он увидел что-то удивительное за пределами картины.
– Мишель, – шептал Даниэль, не переставая работать.
– Мишель, прости меня. Прости, что не сказал тогда. Прости, что промолчал. Я люблю тебя, дурака. Я всегда любил. А ты… ты просто хотел, чтобы я принял твой выбор. А я…
Кисть летала по холсту. Даниэль не замечал, что плачет. Слёзы текли по морщинам, падали на рубашку, смешивались с краской. Он не вытирал их.
Андрей смотрел и чувствовал, как в груди – там, где раньше была грудь, – разрастается ком. Он думал о своей дочери. О том, как в последний раз видел её мельком, в коридоре. О том, что не знает, о чём она мечтает, чего боится, кого любит.
О том, что она, наверное, тоже ждёт от него слова. А он молчит. Всё молчит.
– Я напишу тебя, – бормотал Даниэль. – Таким, каким помню. Таким, каким ты был, пока не стал взрослым и чужим. Таким, каким ты остался в моём сердце.
Он работал уже несколько часов. За окном стемнело, потом снова рассвело. Андрей потерял счёт времени. Он видел только, как холст оживает, как мальчик на нём становится почти живым, почти дышащим.
Последний мазок.
Даниэль отступил на шаг, всматриваясь. Улыбнулся – впервые за всё время, что Андрей за ним наблюдал. Улыбнулся по-настоящему, светло, почти счастливо.
– Получилось, – сказал он. – Чёрт возьми, получилось.
Кисть выпала из руки.
Даниэль схватился за грудь. Лицо исказилось, он начал оседать, но на губах, Андрей видел это отчётливо, на губах застыла та самая улыбка. Счастливая. Почти детская.
Он упал на пол, прямо под картину. Глаза смотрели вверх, на мальчика с веснушками, и в них ещё теплилась жизнь. А потом погасли.
Тишина.
Андрей смотрел на мёртвого старика, на холст с улыбающимся ребёнком, на серый свет, льющийся из окон. И не мог пошевелиться.
Картинка сменилась.
Мишель, взрослый мужчина в дорогом костюме, стоял в мастерской отца. Он приехал через три дня – кто-то из соседей сообщил, что старик не выходит. Вошёл и замер.
Андрей увидел, как Мишель смотрит на картину. Как узнаёт себя – семилетнего. Как подходит ближе, трогает холст пальцами, будто не веря.
И вдруг – падает на колени и плачет.
Не сдерживаясь, не стесняясь, навзрыд, как ребёнок.
– Папа, – шепчет он. – Папа, прости. Прости меня. Я думал, ты меня ненавидишь. Я думал, тебе всё равно. А ты… ты помнил. Ты помнил меня таким.
Андрей смотрел и чувствовал, как ком в его груди разрастается, давит, душит.
Потом были похороны. Потом – Мишель, сидящий в той же мастерской, перебирающий старые альбомы, письма, фотографии. Потом – книга, которую он написал об отце. Об их разрыве. О последней картине, которая всё изменила.
Книга стала бестселлером. Её читали тысячи людей. И каждый, кто читал, думал о своём. О несказанных словах. О несовершённых звонках. О любви, которую откладывают на потом…
Интерлюдия 1.
Пространство вокруг Андрея снова изменилось.
Он стоял в Зале Веера Сценариев. Под ногами вращались галактики, над головой кружились свитки. Архонт сидел напротив – если это можно было назвать сидением.
Его тысяча лиц смотрели на Андрея с выражением, которое невозможно было прочитать.
Андрей молчал. Он всё ещё видел перед собой старика, падающего на пол. И мальчика на картине.
– Он умер, – наконец выдохнул Андрей.– Прямо там. В мастерской.
– Да, – кивнул Архонт. – Но ты видел не просто смерть. Ты видел выбор.
Он взмахнул рукой, и рядом появились два свитка. Они раскрылись одновременно, и Андрей увидел два варианта.
В первом – Даниэль лежал в больничной палате. Худой, бледный, с трубками в носу. Рядом сидел мужчина лет пятидесяти – его сын, Мишель. Они молчали. Смотрели друг на друга и молчали. В глазах обоих была боль, но ни один не решался заговорить. Даниэль умер, так и не сказав главного. Мишель ушёл с похорон с пустотой внутри.
Во втором – Андрей увидел то, что уже знал. Старик за работой. Последний мазок. Улыбка. Смерть.
– Он выбрал второй, – тихо сказал Андрей.
– Его смерть не была концом. Она стала началом. Началом диалога, который они не могли вести двадцать лет, – сказал Архонт.
Андрей повернулся к Архонту.
– Он думал, что умирает один, – тихо сказал он. – А на самом деле… он умер в объятиях сына, которого даже не было рядом.
– Ты видел, как уходит мастер, – вымолвил Архонт. Голос его был ровен, как морская гладь в безветрие.
– В одном городе жил гончар. Всю жизнь он делал кувшины – для воды, для вина, для зерна. Люди покупали, хвалили, платили. А на старости лет он сделал один кувшин – просто так. Для себя. И подарил соседскому мальчишке, который любил сидеть у него в мастерской. Мальчик вырос, стал поэтом. И в каждой его поэме была вода из того кувшина.
Андрей молчал.
– Мастер умирает, – продолжал Архонт. – Но кувшин остается. И вода в нем не заканчивается.
–Искусство – это мост через бездну времени. Последняя картина… стала живой водой.
– Почему именно она?
– Потому что в ней не было лжи. Всю жизнь он писал для других – для критиков, для продажи, для славы. А эту – для себя. Для сына. Искренность всегда пробивает стены. Даже стены смерти. Он оставил послание. Каждый из вас может оставить послание. Вопрос только: что вы напишете?
– Я не художник, – покачал головой Андрей.
– Ты хирург. Твои картины – это спасённые жизни.
Андрей задумался.