Дейзи Вуд – Запрещенные книги в Берлине (страница 3)
Ингрид была портнихой с хорошей, прочной репутацией и устоявшимся кругом постоянных клиентов. Она обучила дочь премудростям шитья, и Фрея стала помогать матери по вечерам и выходным, как только ей позволили приобретенные навыки. Но душа не лежала к этой работе. Она то и дело отвлекалась, витая мыслями в облаках. И ей куда приятнее было прищуриться над новой книжкой, нежели над лоскутом материи. Пошив одежды навевал на Фрею скуку, от чего она становилась небрежной и раздражительной. Единственное, что ей было в удовольствие – так это наблюдать за тем, как мамины клиенты влюблялись в свои образы в нарядах из шелка или бархата, которые Ингрид набрасывала на бумаге несколькими ловкими росчерками карандаша. После одобрения эскиза детали выкройки вырезались из миткаля и обязательно подгонялись по фигуре. И только потом мать раскраивала и шила задуманное платье или костюм из дорогой ткани. Было что-то непередаваемо трогательное в блеске, озарявшем глаза фрау Блох, когда она стояла перед зеркалом, восхищаясь своим приземистым, бочкообразным телом, обернутым светло-желтым шифоном. Или в том, с какой застенчивостью, даже робостью фрау Вебер протягивала матери снимок стройной манекенщицы в бальном платье, вырванный из журнала «Элегантный мир».
«У Фреи нет таланта к пошиву одежды, – ответила Эрнсту мать. – Я возьму вместо нее ученицу и обучу ее».
И окончательное слово, как всегда, осталось за ней: стоило Ингрид что-то решить, переубедить ее не представлялось возможным. Позиция матери была непреклонной. Так в их доме появилась Элизабет, а Фрея помогала матери в мастерской только в случае запарки.
По мере того, как прогрессировала ее болезнь (а слово «рак» никто никогда не использовал), Ингрид шила все реже и реже, сосредоточившись на контроле за Элизабет и возвращаясь к любимому ремеслу лишь в периоды облегчения. Для клиентов это послужило сигналом. И уставала Ингрид слишком быстро и сильно, чтобы ходить по магазинам и следить за порядком в доме. Так что этим стала заниматься Фрея, когда не нужно было идти в школу или зубрить заданное. Раз в неделю к ним приходила местная девушка, чтобы постирать белье и вытереть пыль. Но все равно ведение домашнего хозяйства теперь считалось обязанностью Фреи. Даже невзирая на то, что Эрнст, бывало, сидел без работы по несколько дней, а у Отто была уйма свободного времени в долгие университетские каникулы.
«Эта ситуация временная», – повторяла себе девушка, не осмеливаясь представить, как и когда она должна была закончиться.
Фрея всегда была добросовестной. Она переняла у родителей то чувство удовлетворения, которое к тебе приходит с хорошо выполненной работой. И училась в школе с таким же рением, с каким занималась домашними делами. У каждого из детей были свои обязанности. В старые добрые времена Отто помогал отцу закупаться в магазинах по субботам и воскресеньям. А еще он постоянно рисовал и мастерил крошечные домики из спичек, пластилина или картона, которые потом раскрашивал или украшал обрывками обоев из отцовского магазина. В школе ему очень нравились уроки столярного дела. И довольно скоро Отто научился превращать обрезки дерева или упаковочные ящики в функциональные предметы мебели.
«Из него вышел бы отличный плотник, – заметил как-то Эрнст, увидев поднос, сделанный Отто для матери, – и ничего постыдного в этом нет. Хорошая и честная работа».
Но мальчика сразила одержимость зданиями, и плотницкое ремесло отошло на второй план. Отто мог часами кружить на велике по южному пригороду, наблюдая за тем, как обретал форму комплекс «Подкова» – огромное кольцо многоквартирных домов, возводимых вокруг сада в центре по заказу жилищного кооператива и проекту Бруно Таута.
«Это будущее, – заявил он однажды Фрее, переполненный энтузиазмом. – Современные дома с ванными комнатами, сочетающие в себе лучшее, что есть в городе и сельской местности. Берлин уже трещит по швам, вот-вот лопнет. Надо снести все трущобы и расчистить место под такие жилищные комплексы – чистые и полные света. Таут – гений».
Ни для кого не стало неожиданностью, когда Отто объявил о желании стать архитектором. Хотя отцу потребовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Поставить перед собой столь высокую цель юношу подвиг, должно быть, его лучший школьный друг, Леон Коль, мечтавший стать юристом. Тот самый умница Леон, в которого Фрея была безнадежно, трепетно и мучительно влюблена с тринадцати лет. Она старалась держать свои чувства в узде, и, в общем-то, небезуспешно, хотя частенько становилась косноязычной и жутко краснела в присутствии Леона. Пока парень болтал с Отто о футбольных командах или летнем лагере, Фрея украдкой поглядывала на темные волосы, завивавшиеся на его затылке, ямочки, появлявшиеся на его щеках при смехе, или щетину на его угловатом подбородке. А ночью, лежа в кровати, прокручивала в голове все, что он говорил, и придумывала остроумные или глубокомысленные комментарии, которыми она могла бы побудить Леона взглянуть на нее с возросшим уважением. Она полюбила его не за внешность, а за образ мыслей – Леон был таким умным, таким веселым и сердечным! Возможно, Отто и был его лучшим другом, но Леон был добр ко всем, даже к одноногому ветерану, который разговаривал с самим собою на углу улицы и рычал на прохожих.
В отличие от семьи Колей в семействе Амзелей никто об университетах не мечтал. Где бы они взяли денег? Но Отто был настроен решительно, да и его учителя уверили Ингрид и Эрнста в том, что амбиции и целеустремленность их сына оправданы; умным мальчикам давали стипендии. А кроме того, как справедливо рассудила Ингрид, безработица в стране была настолько распространена, что Отто стоило поучиться подольше – в надежде на то, что к получению диплома появится больше рабочих мест. Отто стал проводить все субботы, стремясь поднатореть в архитектурной практике, потом подал заявление и выиграл стипендию. И вот уже почти два года учился в берлинском Техническом университете. Родители укрепились в мысли, что он создан для великих свершений, и больше не ожидали от сына помощи по домашнему хозяйству. На первое место вышло его образование.
А Фрее пришлось смириться с тем, что посвящать себя учебе она могла, лишь закончив работу по дому. О том, чтобы ей не ходить в магазин или не убираться накануне экзамена, даже речи не заходило. Так теперь повелось, и Отто с Эрнстом рассмеялись бы ей в лицо, если бы Фрея попросила их о помощи. В тот вечер она наконец осознала свое положение и перспективы. Она рисковала измотать себя работой по дому наряду с учебой. А если бы почувствовала себя обделенной и вздумала пожаловаться, ей пришлось бы распрощаться с мечтой о карьере. С уходом Ингрид у Фреи не оставалось союзников, способных за нее вступиться. Эх, если бы она просидела на этой скамейке подольше, всматриваясь в темную воду… Быть может, ей удалось бы поддержать в маме жизнь. Одной силой воли.
Глава вторая
Ингрид умерла на следующее утро, с удрученным Эрнстом у постели. Живых сокрушило горе, каждый замкнулся в своем коконе страданий. Дни проносились, как в тумане. Фрея пыталась отвлечь себя практическими задачами. Решала, что из одежды матери она могла бы отдать, а что перешить для себя, потому что ткани стоили дорого, а ее собственный гардероб был довольно-таки скудным. Принимала посетителей, которые приходили к ним, чтобы выразить соболезнования. Планировала похороны матери после панихиды в близлежащей лютеранской церкви и поминки в их квартире с пирогом и сэндвичами для гостей. А их собралось немало. Даже лестничная клетка оказалась заполненной. Ингрид любили и уважали. При жизни ей охотно поверяли свои тайны и секреты, зная, что она ими ни с кем не поделится, и после смерти многие сразу же ощутили, как им ее не хватает. У Фреи даже голова разболелась от столь массового сочувствия. Прислонившись на секунду к кухонной двери, она прикрыла глаза и вдруг почувствовала, что кто-то взял из ее рук поднос. Леон! В его темных глазах Фрея различила обеспокоенность.
– Позволь мне помочь, – сказал он. – Ты выглядишь измученной.
Впервые за весь день Фрея оказалась на грани срыва. Сознавая, что не остановится, если разревется, она вонзила ногти в ладони. Ее заплаканное лицо – не слишком приятное зрелище.
– Я в порядке, – выдавив жалкую улыбку, проговорила Фрея. – Спасибо, что пришел, Леон.
– А разве я мог не прийти? – ответил он. – Ты же знаешь, как сильно я любил твою маму. Она всегда была добра ко мне.
Мать Леона была ученой и много времени проводила в лаборатории. Леон частенько приходил к ним, чтобы поесть, а иногда и заночевать. Веселый, с легким характером, он нравился родителям, и Отто в его обществе расслаблялся. Казалось, даже климат в их семье делался лучше с приходом парня.
– Присядь, выпей и поговори со мной, – сказал он Фрее, наполняя шнапсом один из пустых бокалов. – Ты можешь потратить пять минут.
Разговор с Леоном наедине всегда оборачивался для Фреи сладостно-изощренной пыткой. Она становилась неловкой и косноязычной, опасаясь выказать свои чувства (которые наверняка отображались на ее лице) и в то же время истово желая открыться ему, раз представился шанс – или, на худой счет, произвести впечатление.