Дейзи Вуд – Запрещенные книги в Берлине (страница 2)

– Она хочет видеть тебя, – пробормотал Отто и с опущенными глазами, избегая вопрошающего взгляда Фреи, прошагал мимо.

Будь их отношения другими, она, возможно, попыталась бы утешить его. А так… ее сочувствие лишь возмутило бы Отто. Ей дозволялось заплакать, потому что она была девушкой и на два года младше. Но допустить, чтобы его посчитали слабым и ранимым, Отто не мог. Силу – вот что он ценил: способность выдержать град ударов и опять пойти вперед. Фрея восхищалась своим братом и, наверное, так же любила его. Но в то же время слегка побаивалась. Поэтому лишь слабо кивнула, притворившись, будто не заметила его расстройства. За последние несколько недель вся их семья привыкла притворяться. Если бы они признали и приняли вероятность того, что матери не поправиться, они, возможно, проводили бы гораздо больше времени за разговорами с ней (пока Ингрид могла говорить), разделяли бы свои чувства и эмоции, которые были чересчур тягостными, чтобы выносить их в одиночку, и строили планы на будущее. Но момент для этого был упущен, и теперь им осталось пройти по незнакомой стезе в молчании и в одиночку, в меру собственных сил.

Те несколько шагов, что прошла Фрея до постели матери, показались ей бесконечными. Ноги вдруг ослабели и стали подкашиваться, а влажные ладони пришлось вытереть о заношенное платье с уже затхлым душком (она ходила в нем последние три дня). Ингрид лежала в кровати – на подложенных подушках, с закрытыми глазами. От нее уже не пахло чистым бельем, свежим хлебом или теплыми пряными булочками, только что вынутыми из духовки; теперь от нее исходил неприятный запах дезинфекции и прелых простыней. Мать уже пребывала в пограничье между жизнью и смертью.

– Моя милая девочка, – пробормотала она, приоткрыв глаза и поглаживая волосы Фреи. – Мое маленькое сокровище. Сколько радости ты… мне… приносила…

Каждое слово давалось Ингрид с усилием.

– Я люблю тебя, мамочка…

До чего же банально прозвучали эти слова! Хотя какое это имело значение? Они с матерью всегда были близки, всегда улавливали настроение друг друга, находились на одной волне. Ингрид не могла не понимать, что сейчас чувствовала ее дочь. И лгать и притворяться нужды не было. Кроме них здесь никого больше не было, а их сердца бились в такт.

– Мне будет недоставать тебя, мама… очень сильно, – выдавила Фрея, хотя не собиралась ничего говорить.

Ингрид вздохнула.

– Мне жаль, любимая. Но ты…

Голос матери заглох, взгляд устремился к стакану с водой на прикроватной тумбочке.

Фрея помогла ей отпить глоток, мгновенно вызвавший приступ кашля и лишивший и без того измученную Ингрид последних сил. Вновь откинувшись на подушки, она позволила дочери, опустившейся на колени подле кровати, вытереть лицо салфеткой с лавандовым ароматом.

Какое-то время они безмолвствовали. Фрея даже подумала, что мать заснула. Как вдруг Ингрид резко распахнула веки и вперила в ее глаза пристальный взгляд. Что она хотела в них увидеть? О чем думала? Страшилась ли того, что неминуемо должно было случиться?

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча, а потом Ингрид пробормотала:

– Ты должна быть… сильной.

– Конечно. – Фрея сжала исхудавшую, холодную руку матери. – Не тревожься за нас. Я присмотрю за Отто и папой.

– Нет! – Борясь за каждый вдох, Ингрид попыталась присесть, но в бессилии рухнула на подушки. – Ты должна… уехать отсюда. Найти себя, свое призвание и… следовать ему. Не зная, как отреагировать, Фрея не сказала ни слова. – Пообещай мне! – потребовала мать, так сильно стиснув пальцы дочери, что Фрея невольно поморщилась.

– Я обещаю, – поспешила ответить она.

Ингрид кивнула, закрыла глаза и отвернула лицо в сторону.

– Приведи Эрнста, – прошептала она так тихо, что Фрея едва расслышала просьбу.

– Да, конечно.

Поцеловав Ингрид в щеку, она помедлила уходить, но мать приподняла руку в безошибочном жесте прощания.

Фрея приоткрыла рот, чтобы заговорить, но слов не нашлось. Да и что еще можно было сказать в такую минуту? Ее взор затуманили слезы. Еле добредя до двери, Фрея на свинцовых ногах пересекла квартиру и, схватив с крючка шаль, выскользнула из дома.

А там застыла на мгновение недвижно, обводя взглядом улицу. Стычки и драки между враждующими группировками – нацистов и коммунистов, ненавидевших друг друга, ветеранов войны из Рейхсбаннера, ненавидевших, казалось, всех поголовно, и местных бандитов, искавших любой повод, чтобы свести с кем-то старые счеты – случались в их районе постоянно. В них с заметным удовольствием вмешивались полицейские, вооруженные резиновыми дубинками и автоматами, которые они готовы были применить против всякого, кого угораздило проходить в такой момент мимо. На перекрестках уже начали собираться проститутки, а в барах, работавших до поздней ночи, дружно зажигались светильники. Фрея потеряла счет времени, но магазины уже закрылись, их окна защищали прочные ставни. Отец, должно быть, пил в одном из кабаков. В эти дни он практически не бывал дома. Фрея понимала, почему он его избегал: сносить страдания Ингрид было тяжело всем, не только ее мужу. Эрнст по натуре был угрюм и неразговорчив, но Фрея никогда не сомневалась в преданности родителей друг другу.

Ей не пришлось обходить все питейные заведения в округе. Она нашла отца в третьем баре – сидевшим в дальнем конце зала, в темном углу и смотревшим в пустую пивную кружку. С плечами, поникшими в приливе отчаяния. На несколько секунд девушка замерла на месте – оглядывая отца, как совершенно незнакомого человека. На его голове была нахлобучена кепка, и он даже не удосужился сменить свой рабочий комбинезон, заляпанный краской. Последние семь лет, с тех пор как он вынужден был закрыть свой магазинчик красок и обоев, отец работал (когда подворачивалась работа) маляром – типичная жертва этого страшного времени, когда людям не хватало денег даже на еду, и почти никто не мог себе позволить ремонт жилища. Страна, вынужденная после поражения в войне выплачивать огромные суммы союзникам по Антанте, изнывала под бременем долгов. Цены с каждым днем взлетали все выше, пока марка вконец не обесценилась. Деньги, что годами старательно копил Эрнст, превратились в ничто. Власти выпускали в оборот все более крупные банкноты – сначала в миллион марок, потом в миллиард. Наличными, необходимыми для покупки буханки хлеба, можно было наполнить тачку.

Единственным способом разговорить Эрнста было упоминание Версальского договора, подписанного в конце войны. Но это было чревато лекцией. Суть ее сводилась к одному: Германии уже никогда не оправиться; Америка и остальные страны Европы обескровливали ее, богатея за счет честных, трудившихся в поте лица немецких работяг, и посмеиваясь при этом за их спинами.

В памяти Фреи еще не стерлись более ранние воспоминания об отце. О том, как он стоял за кассой своего магазина в рубашке с галстуком и белой куртке без единого пятнышка. Как указывал помощникам на стремянках, какие банки с краской или рулоны обоев снимать с полок. Как давал верные советы покупателям и осчастливливал их скидками перед тем, как пробить чек на покупку и пополнить их банкнотами кассу с уже внушительной суммой наличных. Тот человек и Эрнст-маляр были двумя разными людьми. Утрата собственного бизнеса стала для отца ударом, от которого, похоже, он так и не смог оправиться. А теперь ему предстояло потерять жену. Сердце Фреи разрывалось от жалости к отцу.

Он отвел взгляд от кружки, лишь когда она встала прямо перед ним, – в налитых кровью глазах вмиг отразились страх и настороженность.

– Она зовет тебя, – отрывисто сказала Фрея. – Лучше поспешить.

Эрнст кивнул, выцедил из кружки последние капли драгоценного напитка и, надвинув кепку низко на глаза, пошатываясь, вышел из бара. Фрея не стала его догонять. Вряд ли отцу этого хотелось, а ей нужно было глотнуть свежего воздуха, чтобы прояснить голову. Притворив за собой дверь, из-за которой несло спиртным, жареными колбасками и сигаретным дымом, Фрея устремилась к набережной. Некоторое время она шла вдоль реки – быстро, чтобы ее не приняли за уличную девку. А потом присела на скамейку. Мимо прошла баржа, везшая уголь к электростанции Клинкенберг, ниже по течению.

Почему мать велела ей уезжать? Как такое вообще возможно? Фрея сдала все экзамены на отлично и в сентябре намеревалась пойти в педагогический колледж. И идея поступления в колледж исходила именно от Ингрид. Эрнст всегда считал бессмысленным дальнейшую учебу дочери. По его мнению, от девушек требовалось одно: выйти замуж, чтобы нарожать и вырастить детей. Но Ингрид настояла на своем – ведь мир становился иным, а их дочь была слишком умной, чтобы всю оставшуюся жизнь менять подгузники, обстирывать мужа и мыть посуду.

«Бог одарил тебя талантом, любимая, – не раз повторяла она Фрее. – Ты не должна зарыть его в землю!»

Талантом Фреи было воображение. Когда они с Отто были маленькими, мать каждый вечер читала им вслух. Но Отто уже в семь-восемь лет потерял интерес к любым историям, а Фрея не уставала слушать ласковый голос Ингрид в круге тусклого света от лампы. От сказок братьев Гримм они перешли к приключениям Хейди, маленькой девочки, отосланной на проживание к дедушке, в его доме в Альпах. Несколько месяцев Фрее снилось, будто бы она Хейди, валяется на сеновале у деревянного шале или нежится в пушистом снегу. Мать разделяла и ее любовь к поэзии, особенно к произведениям Генриха Гейне, стихи которого она с благоговением цитировала по томику в бирюзовой обложке с золотыми буквами на корешке, хранившемуся на полке застекленного книжного шкафа. «Гейне, может быть, и лирик, – говорила мать, – но он также был радикалом, достаточно отважным для того, чтобы проповедовать новое мышление, бросавшее вызов прежним устоям». В двенадцать лет Фрея уже брала в публичной библиотеке по шесть книг в неделю. Учительница литературы, фрейлейн Шнейдер, проявляла особый интерес к своей звездной ученице – самой одаренной из всех, кого она встречала за годы педагогической практики (как она призналась Ингрид). И настоятельно рекомендовала ей подумать об университете. Эрнсту это показалось чересчур, хотя Отто к тому моменту уже был на пути к получению высшего образования. Но Ингрид проела плешь мужу. В последние годы она копила деньги для того, чтобы помочь Фрее с учебой. И проявила завидную непреклонность в своем убеждении: дочери необходимо отучиться лишних два года для подготовки к поступлению в колледж. Мать считала это хорошей инвестицией. Да, собственно, так оно и было. Ведь высшее образование гарантировало Фрее более высокий заработок. В конце концов Эрнст дал согласие на то, чтобы дочь училась на педагога (при успешной сдаче необходимых экзаменов). «Хотя это не то, что мы планировали, – пробурчал он. – Ведь со временем она должна была взять на себя твой бизнес».