Дейзи Вуд – Запрещенные книги в Берлине (страница 4)

– Ты не будешь чувствовать себя так паршиво вечно, – заверил Леон, подав ей бокал и отодвинув стул

напротив нее за столом. – Когда мой отец умер, я поначалу совсем потерялся. Мне казались невозможными простейшие задачи, и я постоянно думал только о нем. Тосковал по нему так сильно, что даже тело не слушалось. Я и ноги-то переставлял с трудом. Но со временем сносить бремя утраты стало чуть легче.

Ну да, отец Леона умер внезапно, от сердечного приступа, года два назад.

Фрея отпила глоток гремучего напитка.

– Мне очень жаль. Я не представляла себе, что ты пережил.

Она действительно не знала, что сказать, когда в их доме снова появился Леон – бледный и печальный. И предоставила матери утешать парня, убедив себя, что не имела на это права.

Леон пожал плечами.

– Трудно представить, пока сам не пройдешь через это. Он положил на ее руку свою кисть, теплую и успокаивающую.

– Но мне следовало попытаться, – вымученно проговорила Фрея. – Ты, должно быть, подумал, что я бесчувственная.

Леон улыбнулся.

– Мне и в голову такое не пришло. Никто тебя в равнодушии не упрекнет, крошка Фрея. – Девушка ощутила, как вспыхнули щеки, и Леон поспешил добавить: – Я хочу сказать, что ты, наоборот, принимаешь все чересчур близко к сердцу. Пожалуй, тебе следует быть снисходительнее к себе. Быть идеальной во всем и всегда невозможно. Да и ни к чему. Посиди немного здесь, пусть мир покрутится без тебя.

Поднявшись, Леон стиснул ее плечо и быстро вышел. А Фрея залпом допила шнапс, разрываясь, по обыкновению, между желанием и отчаянием:

«Неужели он всегда будет смотреть на меня лишь как на крошку Фрею, младшую сестренку Отто?»

Поздним вечером, когда последние гости, наконец, разошлись восвояси, а Отто натаскал ей для мытья кучу тарелок, бокалов и чашек, отец вдруг попросил их прерваться: ему надо было сообщить им что-то важное. Они сели за стол в гостиной, и Эрнст объявил: жизнь для Амзелей отныне изменится. Денег не осталось – ни в банке, ни в кубышке: все их сбережения, до последней марки, были потрачены на лекарства и счета от врачей. Отто не избежать сверхурочной работы в архитектурной фирме, оплатившей его обучение, а Фрее придется забыть о колледже – о нем не может быть и речи. Она должна взять на себя бизнес матери, при помощи Элизабет, уже полностью овладевшей всеми тонкостями пошива одежды.

– Но мне не нравится портняжное ремесло! – ужаснувшись, выпалила Фрея.

Эрнст лишь безрадостно рассмеялся.

– И что с того? Думаешь, мне нравится малярничать? Нам надо как-то зарабатывать деньги. Нам всем. Иначе мы окажемся на улице. Мне жаль, но это так, ничего не поделаешь. – Отец не смог взглянуть ни на дочь, ни на сына. – И мать всегда хотела, чтобы ты продолжила ее дело, – добавил он.

Но совсем не этого хотела для нее Ингрид. Фрея вспомнила слова матери в ночь перед кончиной:

«Ты должна уехать отсюда».

Похоже, Ингрид знала, что ее сбережения иссякли и дочь окажется стреноженной бытовыми нуждами.

Эрнст откашлялся.

– Нам придется сделать выбор – затонуть или выплыть всем вместе.

Посеревший от усталости, он явно ощущал себя униженным и посрамленным из-за сложившейся ситуации.

– Конечно, папа, – похлопал отца по спине Отто. – Ты можешь положиться на нас.

Фрея беззвучно кивнула. Закатывать истерику, устраивать скандал в такой день было неуместно.

«Я поразмышляю над этим и что-нибудь придумаю потом, когда в голове прояснится», – решила для себя девушка.

И все же это стало для Фреи двойным ударом: она не только потеряла мать, теперь рухнули и ее надежды на будущее. Она не могла винить отца за их финансовое положение, но именно ей предстояло принести на алтарь семейного благополучия наибольшую жертву. И то, что ни отец, ни брат не признавали этого, задело девушку за живое. Она понимала: жалость к себе ни к чему не приведет. И все же предалась ей на минуту-другую.

Последующие несколько недель обернулись тяжким испытанием для Фреи. Каждая клеточка ее существа бунтовала против скучного однообразия новой ежедневной рутины: встреч с клиентками для снятия мерок и подгонки нарядов, расчета их стоимости, заказа тканей, непрерывной раскройки, сметывания деталей, закатки швов и подрубки краев, наряду с присмотром за Элизабет («Как бы не напортачила!»). Не говоря уже об уборке и готовке дома.

Неужели отныне ее жизни быть такою всегда? Или до замужества, когда ее отца и брата заместит другой мужчина, о котором ей придется заботиться? Фрея оплакивала не только свою несостоявшуюся педагогическую карьеру. Дело было не в этом. А в том, что ее вдруг лишили тех жизненно значимых лет, в которые она могла бы улучшить свое образование, расширить кругозор и самоопределиться как личность – понять свое призвание. Фрея изо всех сил старалась не злиться на Отто, но ей было трудно смириться с тем, что жизнь брата практически не изменилась. Да, он теперь больше работал в компании «Мейер и сын» и учился по вечерам. Но у него по-прежнему имелось время и на выпивку с Леоном по будням, и на долгие загулы по воскресеньям. Проходя как-то мимо зеркала, Фрея была шокирована горечью, исказившей выгиб ее рта с опущенными уголками губ, и морщинками, вытравленными между глазами. Она выглядела лет на десять старше – удрученное, разочарованное существо. Ингрид пришла бы в ужас от ее вида.

Каждый раз, садясь за рабочий стол матери и орудуя ее ножницами и мерной лентой, Фрея ловила себя на том, что все больше и больше думала об этой тихой, сдержанной женщине, чью замкнутость они все воспринимали как должное. Может, Ингрид была разочарована своим уделом? Может, ей хотелось путешествовать, писать собственные стихи или жить в доме с садом, а не в тесной квартирке, выходящей окнами на шумную улицу? Увы, искать ответы на все вопросы, вертевшиеся в голове Фреи, было уже слишком поздно. Но в том, как мать сжимала ее руку и призывала уехать, сквозило такое отчаяние! Фрея меньше всего ожидала от нее таких слов.

«Я попытаюсь, мамочка, – пообещала она про себя. – Возможно, не в ближайшее время, но попытаюсь».

Дух Ингрид все еще витал в их квартире – как будто она просто отлучилась куда-нибудь ненадолго и могла вернуться в любую минуту. Возможно, отчасти из-за того, что Фрея слишком остро ощущала свою безысходность. Иногда она даже бросала портновские инструменты и сбегала по лестнице вниз, чтобы постоять на свежем воздухе или высунуть голову из окна гостиной. По вечерам, невзирая на погоду, она долго бродила по городу – то ли убегая от матери, то ли ища ее (Фрея толком не сознавала). Ее терзало одиночество – при Отто, запиравшимся в своей спальне или шатавшимся где-то с Леоном, и отце, пьянствовавшем в кабаке. Проучившись в школе два лишних года ради расширенного аттестата, Фрея потеряла связь с большинством своих школьных подруг. Теперь они все уже где-то работали, и она не знала, как и о чем разговаривать с ними. Шарлотта устроилась машинисткой, Грета трудилась на заводе по производству турбин, а Анна вышла замуж и родила ребенка. Ее помощница, Элизабет, тоже была не из тех, с кем хотелось составить компанию. Будучи на год старше, она огрызалась, когда Фрея указывала ей, что делать, или отчитывала за опоздания, случавшиеся все чаще. Они никогда не были близки, и то, что Фрея теперь стала начальницей Элизабет, только усугубило напряженность.

В конечном счете Фрея сама себе задала нагоняй (ведь рядом больше не было матери, чтобы сделать ей втык). Отец был прав: тоска по их прежней жизни была пустой растратой душевных сил. Ей надо было играть теми картами, которые оказались на руках. По крайней мере, пошив одежды не занимал ее мысли всецело, и ей нравилось слушать клиенток – скучающих жен, амбициозных матерей, тайных любовниц, ревнивых сестер, недовольных родителями дочерей. Все они чего-то жаждали: кто любви, кто свободы, кто безопасности, кто денег. А кто-то даже – как и сама Фрея – мечтал сбежать, вырваться из своего окружения. Возможно, появись у нее новые клиентки, она смогла бы нанять еще одну девушку себе в помощь с пошивом, который Фрея находила таким неинтересным, нудным и мертвящим занятием, и сосредоточиться на развитии бизнеса. Года через два боль из-за кончины матери должна была притупиться, а Фрея набралась бы сил и подкопила денег для кардинального изменения жизни. К тому моменту Отто мог уже обзавестись подружкой, а Эрнст найти добрую вдовушку, готовую взвалить на себя все домашнее хозяйство. Фрея передала бы кому-нибудь бизнес матери и зажила своей, самостоятельной жизнью.

Она мечтала о собственной комнате, в которой могла бы организовать жизнь по своим правилам: встречаться с интересными людьми, рядиться в любую одежду и есть только хлеб с сыром или жареные колбаски из того ларька под станцией метро, который трясся всякий раз, когда проезжал поезд. Она бы начала писать – короткие рассказы или статьи для газет, а, возможно, даже пьесы. А чтобы свести концы с концами, устроилась бы на работу с частичной занятостью. Она могла бы поработать еще портнихой или просто швеей, но только до поры до времени. Ей так хотелось выразить себя словами, а не отрезами ткани. Но, невзирая на ее благие намерения, бизнес неуклонно шел на спад. Бывшие клиентки Ингрид уходили, видимо, не увидев в ней достойную преемницу матери. А найти новых оказалось трудно. Фрея не была прирожденной предпринимательницей, неохотно пела им дифирамбы, да к тому же ее вкус разнился со вкусом этих почтенных матрон – туго затянутых в корсеты и любивших рюшечки, оборочки и фигурные фестончики, хотя в моду уже прочно вошла простая, свободная одежда, подчеркивавшая достоинства стройной фигуры. А еще им требовалась наперсница, понимавшая их жизнь и терпеливо выслушивавшая их нытье о проблемах и бедах. Фрея с Элизабет были представительницами другого поколения. Они почти не помнили войну. Но важнее всего было то, что жизнь с каждым днем становилась все тяжелей. У людей не было денег на еду и ренту. Где уж тратиться на новые наряды. В Берлине даже появились бесплатные столовые для нуждающихся, и улицы наводняли люди, изголодавшиеся не только по работе, но и по хорошей пище.