Дейзи Вуд – Забытый книжный в Париже (страница 4)

«У папы кризис среднего возраста, – прокомментировал их сын. – Скоро сделает себе татуировку».

Жюльет рассмеялась, но с любовью. Они с Кевином жили вместе вот уже двадцать пять лет и в постели до сих пор получали удовольствие. У него имелись свои слабости и причуды. Но у кого из мужчин их нет? Кевин был ее первым парнем. Она вышла замуж за него, когда ей было двадцать два, и не могла себя представить с другим мужчиной.

Он снял трусы и, повиливая ягодицами, направился в душ. Жюльет слышала, что он напевает себе под нос какой-то веселый мотивчик, но не осуждала мужа за то, что он чувствует себя счастливым. Человек привычки, за границей Кевин был не в своей стихии и сильно тосковал по дому. А вот она сама еще не была готова вернуться. Она не знала, что именно надеялась найти в Париже, но это что-то, когда она пыталась до него дотянуться, по-прежнему ускользало от нее подобно тому, как рассеивается в воздухе завиток дыма. Жюльет снова посмотрела на фотографии в телефоне. На одной была запечатлена акварель, висевшая на стене в комнате бабушки, на второй – настоящая площадь, на которую она случайно набрела днем. Возможно, площадь была та же самая, но что это значит? Не исключено, что бабушка хранила картину как память о Франции. Жюльет было жаль, что вечером она будет ужинать не в том кафе, но ведь, даже если там вкусно кормят, она все равно была бы напряжена, переживая, что Кевину блюда не нравятся, и все равно не получила бы удовольствия от еды.

В ванной их номера шумел душ. Кевин настоял, чтобы они остановились в современном отеле с приличной сантехникой, какая их вряд ли порадовала бы в причудливой маленькой гостинице, которую Жюльет отыскала на Монмартре. Скорее всего, он был прав. В той гостинице номера были бы крошечными, воду включали бы с перерывами, и Кевин пребывал бы в более отвратительном настроении, чем когда бы то ни было. И вдруг зазвонил его мобильный. Жюльет взяла телефон. Кевин занимался коммерческой недвижимостью, и в ближайшее время ему предстояло совершить крупную сделку. На дисплее высветилось «Джексонс» – адвокатская контора, с которой он вел переговоры. Если звонок срочный, ей придется вытащить его из душа.

Жюльет приняла вызов и тотчас же услышала женский голос:

– Кев, лапочка, забыла предупредить, что во вторник нам придется чуть сдвинуть нашу встречу. Скажем, на семь? Стейси записана к зубному после школы. Кевин, ты меня слышишь?

Жюльет прервала звонок. С минуту она сидела с телефоном в руках, потом положила мобильник на тумбочку мужа. Какой-то бессмысленный набор слов. Если бы женщина не произнесла имя Кевина, Жюльет подумала бы, что ошиблись номером. Голос на другом конце линии она узнала: он принадлежал Мэри-Джейн Макинтайер, поселившейся в доме через улицу от них несколькими годами ранее. Почему в контактах Кевина она значится как «Джексонс»? Жюльет взяла телефон мужа, попыталась разблокировать его, но PIN-код теперь был другой. На мгновение она почувствовала себя актрисой в третьесортном телесериале. Кевин бесился, когда его называли «Кев», а Мэри-Джейн он считал скучной, утомительной особой. Ее муж был военным, подолгу бывал в отъезде, и она вечно донимала Кевина просьбами помочь ей по дому, причем обычно это касалось каких-то пустячных мелочей, с которыми она легко справилась бы сама.

– Если это Мэри-Джейн, меня нет дома, – однажды сказал он Жюльет, когда в дверь позвонили.

– По-моему, она в тебя втюрилась, – ответила Жюльет, и они оба рассмеялись.

Она взяла из мини-бара маленькую бутылочку бренди и, стоя, залпом осушила ее. Не может быть, чтобы ее муж крутил роман с их соседкой. Абсурд чистейшей воды, в голове не укладывается. Но если допустить, чисто гипотетически, что муж ей изменяет, тогда становятся понятны некоторые его странности, которые она заметила в нем во время этой поездки. И попыталась бы проанализировать их, если бы не была так сильно увлечена Парижем. Во-первых, телефонные звонки рано поутру, когда в Филадельфии как раз полночь. «Адвокаты работают допоздна», – объяснил муж. Во-вторых, он стал необычайно скрытен: телефон из рук не выпускал, и если говорил по нему, то обязательно отходил подальше от жены. Сегодня вечером он утратил бдительность лишь потому, что они были почти дома. Его собранный чемодан стоял у двери. В ванной все еще шумела вода. После душа Кевин будет подстригать волосики в носу, чистить зубы, полоскать рот. Время у нее есть.

Не отдавая отчета своим действиям, Жюльет присела на корточки возле чемодана мужа, расстегнула замки и принялась быстро перебирать аккуратно сложенные вещи: брюки, тенниски, пиджаки – как повседневные, так и более строгие. Между двумя кашемировыми свитерами она нащупала маленький сверток в шуршащей папиросной бумаге, перевязанный капроновой лентой. В нем лежал нежно-розовый женский гарнитур: две комбинации с трусиками и бюстгальтер с формованными мягкими чашечками. В это женское белье она бы ни за что не втиснулась, даже если бы год сидела на диете. «Ты женщина в полном смысле этого слова», – любил говорить Кевин, тиская в ладонях ее груди. Мэри-Джейн была смуглая, худая, с плоской грудью и идеальными дугами бровей. Если б была собакой, то непременно какой-нибудь гончей породы. «А я кто?» – думала Жюльет. Толстый рыжий лабрадор, угодливо виляющий хвостом. Она постаралась как можно аккуратнее завернуть нижнее белье, перетянула сверток лентой, связав ее края в не очень красивый бантик, и снова убрала его в чемодан.

– Шикарное место, да? – Кевин протянул ей вилку, на которой лежало нечто очень похожее на обойный клейстер. – Попробуй мой муслин[6] из улиток.

– Ой, нет, спасибо, мне достаточно. Мое… – Жюльет не могла вспомнить названия того, что ела, – это было нечто волокнистое. – У меня сытная закуска.

– Подумать только, и ты еще хотела, чтобы мы наш последний вечер в Париже провели в каком-то захолустном кафе! – Он слегка взболтал красное вино в большом бокале, с наслаждением вдохнул его аромат и выпил. Как только Кевин опустил бокал на стол, официант мгновенно шагнул к ним, взял бутылку и снова налил ему вина. – Merci, – поблагодарил Кевин и улыбнулся жене, показывая, как он старается уважить французов.

Она машинально улыбнулась в ответ и подставила официанту свой бокал. Алкоголь помогал пережить потрясение, но Жюльет понимала, что голову терять нельзя. – Пожалуй, после двух бокалов лучше не частить, решила она. – Жюльет огляделась. Ресторан был оформлен в стиле минимализма: бетонный пол, жесткие белые стулья, футуристические лампы, во множестве свисавшие с потолка, будто сияющие медовые соты. Они находились на двенадцатом этаже. Внизу переливался огнями город. Эйфелева башня сверкала, как разлапистая металлическая новогодняя елка. Жюльет поежилась. Ощущение было такое, будто они сидят в самолетном ангаре, ожидая отправки в космическое пространство. Насколько она могла судить, французы в это заведение не захаживали: за столиками вокруг сидели исключительно иностранные туристы, фотографировавшие свои блюда, чтобы затем выложить эти снимки на своих страничках в соцсетях. Прямо как Кевин.

– Выглядишь великолепно, – сделал он ей комплимент, фотографируя стол и ее заодно, когда им принесли горячее. Сверкнула вспышка, и Жюльет отпрянула. Впрочем, Кевин наверняка и сам подредактирует фото: удалит ее из кадра. – Джон с Нэнси будут в восторге, что мы вняли их совету и пришли сюда. – Он взял нож и вилку, с беспокойством глядя на крошечную конструкцию, воздвигнутую на середине тарелки. – Здешний шеф-повар настоящий художник, да?

– Несомненно.

По крайней мере, со своей рыбой она должна быстро управиться, подумала Жюльет. – Рыба лежала в гнезде из жестких горьких листьев. – Наверное, для красоты положили, решила она. – Хотя как знать? Тарелку по краю усеивали желированные капельки сосновой смолы. Она попробовала одну, и та на вкус оказалась как средство для чистки туалета – во всяком случае, в ее представлении оно имело именно такой вкус. Размазав каплю ножом на фарфоре, Жюльет обнаружила внутри мертвого муравья. Будь это какой-то другой вечер, она бы возмутилась? Пожалуй, нет. Кевин любую критику воспринимал как личное оскорбление. Жюльет раздавила еще несколько зеленых капель, в каждой обнаружила по муравью и поднесла ко рту салфетку, сдерживая порыв рассмеяться.

– Знаешь, теперь, когда ты бросила учительствовать и мама твоя отошла в мир иной, пожалуй, тебе стоит немного расправить крылья. – Кевин откинулся на спинку стула. – Съезди в Сан-Франциско, повидай брата.

– Может быть, – отозвалась она. – Но это займет всего несколько дней. А мне нужно решить, как жить дальше.

– Отдохни немного. Почему бы нет? Ты много лет работала на износ – растила детей, преподавала. Отдых ты заслужила. Придумай себе какое-нибудь хобби. Гольф, например. – Он нахмурился – загородный клуб был его вотчиной. – Нет, лучше не гольф. Вряд ли тебе понравится.

В одном Кевин был прав: она действительно работала на износ. Двойняшки родились через год после их свадьбы, а через пять лет, определив детей в детский сад, она вышла на работу в школу. Кевин хотел, чтобы она оставалась домохозяйкой, но денег хватало едва-едва, а она ценила свою независимость, и ей нравилось погружаться в другие культуры и языки. Главным образом она преподавала испанский, но французский был ей ближе. «Mémé гордилась бы тобой», – нередко говорила ее мать. Дома Жюльет готовила блюда, которым научилась у мамы, а та – у своей. Это, конечно, была не высокая кухня, как здесь, а вполне себе крестьянская сытная пища, насыщенная вкусами и ароматами: говядина или баранина, замаринованные в красном вине и несколько часов томившиеся на медленном огне; гратен дофинуа[7], запеченный со сливками и чесноком, пирог татен с карамелизованными яблоками.