Дейзи Вуд – Забытый книжный в Париже (страница 3)

В последующие дни в городе устанавливается странная атмосфера нормальности. Бежавшие на юг парижане постепенно возвращаются и, пряча глаза от стыда, налаживают свою жизнь при новом режиме. Анри тоже вернулся. Ему удалось скрыться в лесах Эльзаса и затем самостоятельно добраться до дома – в отличие от многих его товарищей, попавших в немецкие лагеря для военнопленных. Петен, возглавивший марионеточное правительство, которое обосновалось в Виши, на территории так называемой свободной зоны, исполняет приказы нацистов.

Создается впечатление, что бошей в Париже интересует только шопинг. Валютный курс установлен в их пользу, и они опустошают магазины, скупая товары по дешевке. Редко можно встретить немецкого офицера, который бы не нес под мышкой сверток, а то и три. Носильщики на вокзале только и успевают подвозить к поездам, следующим в Германию, доверху груженные тележки. Горючее в большом дефиците, частных автомобилей на улицах больше не видно, зато всюду громыхают грузовые автофургоны, перевозящие ковры, мебель, картины, постельное и столовое белье, одежду и драгоценные украшения из квартир, реквизированных новыми властями. Париж обескровлен, обобран до нитки: нацисты пируют, объедаясь сливочным маслом из Нормандии и колбасой из Тулузы, упиваются вином из долины Луары. Гитлер говорит, что каждый немецкий солдат должен хотя бы раз побывать в Париже, и немецких солдат целыми автобусами подвозят к Триумфальной арке, собору Парижской Богоматери и базилике Сакре-Кер, где они фотографируются и покупают сувениры у уличных торговцев. Жак снова открывает свой магазин и обнаруживает, что у него появилась новая прибыльная статья дохода – продажа открыток и путеводителей. Матильда требует, чтобы он не обслуживал немцев, но что это даст? Дювали ведь должны как-то выживать, да и мамино лечение обходится недешево.

Оцепенелый от безысходности, Жак эти нескончаемые дни живет как во сне, но Матильда преисполнена яростной, неукротимой энергии. По ночам они с Жаком спорят – шепотом, чтобы мама не услышала. Жизнь полна лишений: введено нормирование продуктов, и женщинам приходится часами стоять в очередях, дабы купить в магазинах те крохи, что им доступны. А потом однажды вечером Матильда влетает в их спальню воодушевленная, с былым блеском в глазах. Ей удалось настроить радиоприемник на вещание из Англии, которую британские ВВС охраняют от налетов люфтваффе, и она наткнулась на выступление одного французского генерала, некоего де Голля, призывающего соотечественников к борьбе против нацистов.

– Ты должен послушать его речь, – говорит она, бросаясь на кровать. – Он побуждает нас не Гитлеру подчиняться, а объединиться и дать отпор оккупантам. Наконец-то у нас появился достойный лидер!

И семя страха, укоренившееся в душе Жака, мгновенно дает ползучие ростки отчаяния, которое цепкими стеблями обвивает его сердце и легкие, так что он с трудом может дышать. Он потеряет свою ненаглядную, драгоценную жену. Она отважна и страстна, а такая необузданная пылкость опасна.

– Нет, – отказывается он излишне резким от страха тоном. – Я не стану его слушать, и ты не слушай. Если немцы узнают, тебя арестуют, и тогда одному богу известно, что будет дальше. Избавься от радиоприемника, пока соседи не услышали. Прошу тебя, Матильда. Это неоправданный риск.

В ту ночь ему не спится, и ей тоже. На рассвете Матильда встает, чтобы сварить кофе. Жак идет за ней на кухню.

– Мы не должны терять надежду, – говорит она, – иначе вообще незачем жить. Я не могу пассивно наблюдать, как нацисты своевольничают на нашей земле. Ты ведь меня понимаешь?

Жак не может вымолвить ни слова. У него такое чувство, что он уже потерял жену. Он крепко обнимает Матильду, положив подбородок на ее макушку, и вместе они смотрят, как восходящее солнце озаряет своими лучами крыши Парижа – их горячо любимого города, столь родного и чуждого одновременно.

Глава 1

Март 2022 года

– Кевин? Кевин, милый, ты никогда не…

Муж Жюльет, как всегда, говорил по телефону. Он вскинул руку, прося ее помолчать, и отрывисто сказал кому-то на другом конце линии:

– Простите, мне пора. Будем на связи.

Все еще возбужденная, она плюхнулась на гостиничную кровать.

– Никогда не догадаешься, что я нашла!

– Новую пару обуви? – снисходительно улыбнулся он. – Горшочек с золотом на конце радуги? Ну-ка, попробуй удиви меня.

– Площадь! Ну, ты понимаешь, ту, что я искала со дня нашего приезда. Ту, что, как ты сказал, нет надежды отыскать.

– Необязательно. Я просто указал, что в Париже, должно быть, сотня подобных площадей и твои шансы набрести на ту, что ты ищешь, ничтожно малы.

– А я нашла. Вот, смотри! – Она показала фото в телефоне. – Видишь, вон изумительный фонарный столб среди деревьев, кафе с полосатым навесом, магазинчик на углу. Я абсолютно уверена, эта та самая площадь, что изображена на картине.

Жюльет нашла в телефоне фото акварели, висевшей на стене в комнате ее бабушки, и показала его мужу.

Кевин взглянул на экран.

– Как скажешь. Нашла так нашла. Здорово. И главное – вовремя.

С телефоном в руке Жюльет откинулась спиной на кровать и устремила взгляд в потолок.

– Нашла. Как будто Mémé[3] хотела показать мне то место, что она любила. Я немного посидела под деревьями, наблюдая, как старики катают шары, потом выпила пива в кафе. И мне казалось, что она совсем рядом. Словно… ну, не знаю… она наблюдала за мной.

– Может, и наблюдала. Как знать?

Кевин рассеянно провел рукой по густой седой шевелюре, явно думая о чем-то своем. Весь день он пребывал в хорошем настроении, потому что на следующее утро они улетали обратно в Филадельфию. Идея посетить Париж принадлежала Жюльет, и поездку она оплатила из тех денег, что достались ей в наследство от матери. По этим двум причинам Кевин и был с самого начала настроен против путешествия во Францию. Согласился поехать лишь потому, что Жюльет сказала: она отправится в Париж в любом случае, даже без него. А его друзья из загородного клуба для избранных сочли бы это странным. За последние десять дней Жюльет не раз пожалела, что приехала не одна. Но теперь она нашла свою площадь, восстановила связь со своей французской бабушкой, которую едва помнила. Mémé. Щуплая маленькая старушка с поседевшими до белизны волосами, она всегда одевалась в черное, настаивала, чтобы пищу они принимали исключительно за сервированным по всем правилам столом, читала ей на французском истории о слоненке Барбаре[4] и позаботилась о том, чтобы Жюльет и ее брат, как и их мать, имели двойное гражданство – французское и американское. Mémé перед самыми родами месяц прожила в Париже, чтобы ее дочь Сюзанна стала уроженкой Франции. Кевин был ужасно недоволен, что в парижском аэропорту при прохождении паспортного контроля Жюльет имела возможность встать в очередь к стойке для граждан Евросоюза, которая оказалась гораздо короче, чем та, где стоял он. Жюльет пришлось долго ждать мужа «за границей», зато она ощущала себя настоящей француженкой, стоя среди соотечественников, и ей это ужасно нравилось.

Однако это чувство быстро улетучилось. В ресторанах и магазинах к обслуживающему персоналу Жюльет обращалась по-французски – на этом языке она и теперь говорила бегло, поскольку, ко всему прочему, преподавала французский старшеклассникам в школе, – но ей обычно отвечали по-английски. Они с Кевином в Париже были всего лишь очередной парочкой иностранных туристов – плавали по Сене на bateau mouche[5], бродили по Лувру, поднимались на Эйфелеву башню, посещали блошиные рынки и делали покупки в «Галери Лафайет». Да, она загрузила из интернета различные путеводители и нашла один укромный бар, спрятавшийся в одном из отелей на Монмартре, но и там, сидя на стульях с красной бархатной обивкой, на местных они не походили: в них все безошибочно распознавали американцев. Разумеется, стыдиться тут было нечего. Да и чего она ожидала, в конце-то концов?

– Не возражаешь, если я сейчас приму душ, или тебе самой нужна ванная? – спросил Кевин, выводя ее из раздумий.

– Да нет, иди. Только, Кевин… мне тут пришла в голову идея… – Жюльет пригладила бархатное покрывало, пытаясь подобрать нужные слова. – Кафе на той площади очень милое, и я подумала, может быть…

– Что «может быть»?

Он стянул с себя свитер и бросил его на стул. Черт, вот чего она мямлит?

– Может, поужинаем сегодня там? Да, знаю, у нас заказан столик, но ведь мы уже находились здесь по дорогим модным ресторанам, отведали множество изысканных блюд. А то кафе – для местных. Может, попробуем?

– Во-первых, – начал перечислять он причины для отказа, загибая пальцы, – кухня там, скорее всего, отвратительная. Во-вторых, там вряд ли говорят по-английски и сервис будет ужасным. И, в-третьих, на сегодняшний вечер у нас заказан столик «У Зельды» – любой обзавидуется. Джон с Нэнси ужинали в том заведении, когда были в Париже. Сказали, это было самое яркое событие за всю поездку. Джон взял с меня слово, что мы обязательно попробуем их блинчики «Сюзетт».

– Конечно, – вздохнула Жюльет. – Просто у меня возникла мысль…

– Ты не пожалеешь, клянусь.

Кевин расстегнул ремень и втянул в себя живот, заметив, что она на него смотрит. В последнее время он прилагал больше усилий, чтобы оставаться в хорошей физической форме, – почти все вечера крутил педали на велотренажере, – и она была рада, что муж у нее до сих пор относительно стройный и подтянутый. Стиль его одежды отличался консерватизмом, но с некоторых пор он стал склонен к экспериментам: например, купил кожаную куртку, которая у нее и теперь еще вызывала сомнения.