Дэйзи Гудвин – Дива (страница 7)

– Бруна, мы завтра же уезжаем домой. Начинай собирать вещи.

Горничная невозмутимо кивнула и удалилась в другую комнату, оставив Марию и Титу наедине. Тита смирился с предстоящей битвой.

– Как же так, Мария? Неужели ты хочешь отказаться от всего, ради чего ты столько трудилась, потому что твоя мать солгала журналисту?

Мария подошла вплотную к нему. Она была на добрый десяток сантиметров выше мужа, и ему пришлось поднять голову, чтобы взглянуть ей в глаза.

– В чем дело, Тита? Разве ты не хочешь поселиться со мной в Сирмионе и жить нормальной жизнью, как достопочтенные синьор и синьора Менегини?

Тита взял ее за руки.

– Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. Мы оба знаем: если ты сейчас уедешь, то пожалеешь об этом.

Марию все еще трясло.

– Ты просто хочешь защитить свои инвестиции, – сказала она, выдергивая руки.

Тита был уязвлен. Она прекрасно знала, что эти слова всегда ранили его.

– Мария, я отказался от всего – от дома, семьи, работы, друзей, – чтобы стать мужем Марии Каллас.

Мария села на диван, и пудель запрыгнул ей на колени. Тита знал, что это хороший знак. Той успокаивал Марию, как никто другой.

– А что будет, когда я больше не смогу петь, Тита? Ты будешь рад остаться мужем Марии Каллас?

Тита сел рядом.

– Я всегда буду гордиться тем, что я твой муж. Но я буду разочарован, если завтра ты вернешься в Милан.

Мария встала и начала расхаживать по комнате, держа на руках Тоя.

– Но как я смогу петь, если все думают, что я чудовище, – и я об этом знаю?

Тита решил не говорить, что, по его мнению, она всегда пела лучше, когда изо всех сил старалась завоевать расположение публики.

– Carissima, когда ты начнешь петь, люди обо всем забудут.

Мария остановилась, ее глаза расширились от испуга, Той начал вырываться из слишком крепких объятий хозяйки.

– Но что, если именно сейчас все пойдет наперекосяк? Что, если у меня не получится?

Тита встал и сжал ее плечи. Она стала такой худощавой – просто кожа и кости. Он вспомнил нежную плоть молодой женщины, на которой он женился в Вероне девять лет назад. Иногда ему хотелось, чтобы она оставалась все той же крупной, плохо одетой девчонкой, которую всегда можно было утешить тарелкой пасты и мороженым. Ему нравилось смотреть, как она ест, как жадно поглощает кусок за куском, будто кто-то собирается отнять угощение. Она была простушкой, говорившей на старомодно-возвышенном итальянском оперных либретто. Эта девушка знала двадцать разных слов, обозначающих любовь, но не умела попросить разрешения отлучиться в дамскую комнату.

– Норма – это твоя коронная партия, Мария, – успокаивающе проговорил он. – Ты завоюешь расположение жителей Нью-Йорка точно так же, как Норма завоевала сердца своего народа. Возможно, будет немного сложнее, чем обычно, но ты примешь бой и победишь. Ты всегда побеждаешь!

Мария посмотрела на мужа сверху вниз. Увидев, что ее лицо начало расслабляться, он продолжил:

– Помнишь тот вечер в Ла Скала, когда фанаты Тебальди начали тебя освистывать? Ты остановилась и посмотрела им прямо в глаза… А когда спектакль закончился, тебя двадцать четыре раза вызывали на поклон!

Мария улыбнулась, как ребенок, которому рассказывают любимую сказку.

– Двадцать пять.

Тита задумался, не пора ли позвонить Бингу и сказать, что буря миновала, но вспомнил, что утро вечера мудренее, и решил подождать. Хотя в случае с Марией уместнее было бы вспомнить присказку о том, что не стоит брать на руки тигренка, пока ему не подрежут когти, и даже тогда нужно быть осторожным.

V

Бруна оглядела гардеробную, решая, куда поставить последний букет – гладиолусы высотой почти с человеческий рост. Она достала конверт и передала хозяйке. Мария сидела за туалетным столиком и накладывала макияж. Она вытащила карточку, прочитала содержимое, а затем продолжила наносить светлую основу на оливковую кожу.

Тита вопросительно посмотрел на нее в зеркало.

– Это от мэра. Он пишет: «Добро пожаловать домой», – рассмеялась Мария. – Как легко быть американцем, когда ты знаменит.

Раздался знакомый стук в дверь, и вошел Бинг с портфелем в руке.

– Я пришел пожелать вам удачи, мадам Каллас.

Мария подняла голову. По ее взгляду было понятно, что удача здесь ни при чем.

Бинг продолжил:

– В зале столько знаменитостей! На спектакль пришел весь цвет Нью-Йорка: мэр, миссис Астор, Эльза Максвелл и даже Марлен Дитрих. Люди часто говорят о «блестящих выходах», но меня в первый раз буквально ослепило сияние драгоценностей в партере.

Он позволил себе улыбнуться.

– Хотел напомнить вам, мадам Каллас, что в Метрополитен-опере принято выходить на поклон всей труппой. Я знаю, что в Европе это делается по-другому, но здесь мы привыкли отмечать коллективные достижения. Синьор Менегини, давайте выйдем на минутку?

Мария взяла кисточку и начала подводить глаза. Она знала, что портфель в руках Бинга был набит долларовыми купюрами. Менегини всегда настаивал на том, чтобы ему платили наличными перед каждым выступлением. Марию смущало это требование мужа, но Тита испытывал удовольствие, заставляя влиятельных директоров театров ждать, пока он пересчитывает деньги.

Прозвенел первый звонок – до начала спектакля оставалось тридцать пять минут. Она прикоснулась к иконе Богородицы и на секунду закрыла глаза, молясь о том, чтобы, раскрыв рот на сцене, начать издавать звуки.

Когда она открыла глаза, позади стоял отец. Он был одет в смокинг и держал в руках номер Time.

– Убери отсюда эту гадость, – воскликнула Мария.

Джордж был озадачен просьбой дочери:

– Что ты имеешь в виду?

– Этот журнал!

Мария выхватила злосчастный номер и швырнула в мусорную корзину.

– Но, Мария, ты должна гордиться собой. Как сказала миссис Зомбонакис, ты первая гречанка, появившаяся на обложке. Все в округе только об этом и говорят.

Мария покачала головой:

– Ты читал это, папа?

Он отвел глаза, и она поняла, что дальше фотографий дело не зашло.

– Ну, когда решишься прочитать, обрати внимание, что мама сообщила, будто я отказалась ее поддержать и вместо этого предложила выпрыгнуть из окна.

Джордж посмотрел на нее с восхищением.

– Ты правда это сказала?

– Разумеется нет! Хотя прямо сейчас я бы очень хотела, чтобы она сбросилась с небоскреба. Весь мир думает, что я ужасная дочь.

Отец стряхнул немного пудры, попавшей ему на рукав.

– Что ж, журналу Time следовало бы взять интервью у меня. Я бы рассказал, что твоя мать просто невыносима. Ей всегда мало, сколько ни дай. Я был на седьмом небе от счастья, когда она заявила, что возвращается в Грецию.

Мария почувствовала прилив гнева.

– Ты позволил ей увезти меня в Афины, папа. Почему ты не оставил меня с собой?

– Но тогда она бы ни за что не уехала, – пожал плечами Джордж.

Мария стояла на палубе третьего класса, вцепившись в поручни, и махала до тех пор, пока у нее не заболела рука, надеясь, что розовый носовой платок поможет отцу легче ее заметить. Литца уже спустилась в каюту, которую они делили с двумя другими женщинами, чтобы проверить, достаточно ли у нее места в шкафу. Прощание с мужем, с которым она прожила двадцать один год, свелось к поспешному поцелую в щеку.

Когда мать сообщила о переезде в Грецию, Мария была безутешна. Она с нетерпением ждала перехода в старшие классы, а затем, возможно, ей бы посчастливилось получить стипендию и поступить в Джульярдскую школу искусств. Она часто говорила об этом матери, но Литца ничего не слушала.

Мария молилась, чтобы вмешался отец. Когда жена объявила о решении вернуться в Афины, чтобы у Марии появилась возможность обучаться музыке, которой не было в Нью-Йорке, Джордж изо всех сил старался помочь. Он купил им билеты и пообещал присылать по сто долларов в месяц. Он никогда не ставил под сомнение мудрость жены и даже не возражал против разлуки с дочерьми. Было ясно, что он не будет страдать от одиночества в отсутствие семьи.

Раздался свисток парохода. Мария попыталась в последний раз увидеть отца, но не смогла разглядеть его в толпе на пристани.

Мария отвернулась и снова прикоснулась к иконе Богородицы.