Дэйв Мастейн – Мастейн. Автобиография иконы хеви-метала (страница 38)

Имея грубые ящероподобные черты и чувство юмора на уровне восьмиклассника, Доминик был далеко не самым привлекательным парнем в мире. Но когда он находился рядом, развлечений хватало. Если ты замечал, что Дом жует шарик жвачки и спрашивал, нет ли у него еще, он отвечал:

– Да, подожди секунду.

Затем доставал из шорт свое яйцо, растягивал мошонку и добавлял:

– Сейчас только волосы стряхну.

В туре «Битва титанов» Доминик сталкивался лбами со всеми, но его главной мишенью был Марти. Когда Марти заснул в аэропорту, Доминик нарисовал ему на лбу свастику, весьма жесткий прикол, учитывая, что Марти – еврей. Зная любовь Марти к японской культуре, Доминик нацарапал на «Гейм-бое» Марти слово «Котоед». Я решил, что это чертовски забавно, но Марти был так разгневан, что решил дать Доминику отпор. И когда Доминик уснул в самолете, Марти вытащил его алюминиевый чемодан Zero Halliburton из воздушного отсека для хранения вещей и написал на нем сверху:

ВНУТРИ НАРКОТИКИ – ПОЖАЛУЙСТА, ПРОВЕРЬТЕ!

Когда мы приземлились в Австралии, Доминик схватил свой чемодан, но был слишком пьян либо с похмелья, чтобы заметить эту надпись. В тот день ему пришлось немного задержаться на таможне; когда же он наконец показался, весь в поту и трясясь, то угрожал убить Марти, который не чувствовал ни малейшей вины.

– Это тебе за свастику, мудило!

Мы с Максом Норманом за микшерным пультом в студии, которую оборудовали в Аризоне. Макс также выступил продюсером первых двух пластинок Оззи: Diary of a Madman и Blizzard of Ozz. Фотография Росса Халфина

К концу тура все сговорились против Доминика. На последнем рейсе домой, когда мы зашли в самолет, Доминик шел на борт, пошатываясь по салону, будучи в стельку пьяным, и сразу вырубился в своем кресле, которое, как назло, оказалось аккурат рядом с католическим священником. Не могу представить, что думал этот бедняга, наблюдая, как мы измывались над Домиником. По очереди брали карандаш и закрашивали кончик его носа, чтобы он выглядел как пугало из «Волшебника из страны Оз» или жертва обморожения. Затем кто-то нарисовал ему на щеках «666» (уверен, преподобный был в восторге). Когда все закончилось, к нам даже присоединились пассажиры самолета, предложив использовать губную помаду и сделать из Доминика самую уродливую проститутку в мире.

В конечном итоге он проснулся и совершил одну из своих алкогольных прогулок из передней части самолета до туалета в хвосте. Шатаясь и издавая стоны, явно из-за большой степени дискомфорта, вызванного алкоголем, Доминик рванул вперед, и, как только он это сделал, мы услышали, как повсюду раздается смех. К тому времени, как он попал в туалет, пройдя мимо пары сотен пассажиров, самолет практически трясся в конвульсиях.

А затем смех прекратился.

Внезапно послышался звук шагов, все громче и громче – Доминик бежал из сортира, а его лицо покрыто губной помадой и черными чернилами. Он остановился возле моего места и наклонился ко мне.

– Так, Мастейн, ублюдок! Кто это сделал?

Я пожал плечами, пытаясь сдержать смех.

– Не спрашивай меня. Я ничего не видел.

Вместе с успехом наступило давление, и когда 6 января 1992 года мы вошли в студию, чтобы записать альбом Countdown to Extinction, было и так ясно, что ожидания возросли. Как только продаешь миллион копий, все остальное считается провалом. Таков музыкальный бизнес. Для меня это был довольно необычный период. Пэм была беременна нашим первым ребенком, и впервые я почувствовал, что достиг определенного баланса. Наш дом находился всего в паре кварталов от Enterprise Studios в Бербанке, где мы записывались, поэтому я фактически мог ходить по утрам на работу пешком.

Продюсером Countdown to Extinction мы выбрали Макса Нормана. Прежде Макс работал над пластинками Оззи Осборна, Diary of a Madman и Blizzard of Ozz, и, в свою очередь, финальное сведение альбома Rust in Peace – его заслуга. Мы сразу же нашли общий язык, предыдущая пластинка пользовалась спросом, поэтому я решил, почему бы не позволить Максу снова сесть за микшерный пульт?

Меньше чем через месяц после того, как мы вошли в студию, 11 февраля 1992-го, у меня родился сын Джастис. Мы с Пэм сделали все, что могли, чтобы подготовиться к его появлению, но, как и большинство молодых родителей, оказались абсолютно не готовы. Не к самому рождению, а ко всему, что происходит после. Знаешь – когда тебе отдают ребенка домой. Пэм фанатично следила за питанием, делала физические упражнения и употребляла пищевые добавки, поэтому в день, когда отошли воды, она была в боевой форме. Очень долго Пэм упорно отказывалась принимать в больнице болеутоляющее и анестезию, пока, наконец, я не закричал: «Дорогая, пожалуйста, прими этот чертов Демерол! Если не хочешь, я сам его выпью».

Упорство Пэм в этом вопросе было обусловлено в значительной степени тем, что ее мать, Салли, не раз хвасталась, что родила Пэм без всякой анестезии. Видимо, хотела казаться героиней. Лишь спустя некоторое время, проведенное в больнице, наблюдая за тем, как Пэм корчится в муках, мать наконец призналась, что, возможно, на самом деле ей что-то дали.

– Например? – спросил я.

– Не знаю, Дэйв. Это было очень давно, – сделала она паузу, завела руку назад и в недоумении потерла поясницу. – Я смутно помню какой-то укол в этом месте.

– О, это просто замечательно, Салли. Они сделали вам эпидуральную анестезию.

Спустя 15 минут Пэм сделали волшебный укол, и вскоре после этого на свет появился Джастис. На следующий день, пока я спал в кресле рядом с кроватью Пэм, какой-то паренек зашел к нам в палату и принес букет цветов. Прежде чем уйти, он сказал мне, что остановился возле поста медсестры и воскликнул:

– Мэм, вы знаете, кто у вас там? Megadeth!

На что пожилая медсестра ответила:

– О, нет, молодой человек. Это замечательная больница. И здесь уже долгое время никто не умирал.

Правдивая история…

В апреле был оглашен приговор по делу Родни Кинга и последовали беспорядки, всколыхнувшие весь Лос-Анджелес. Это было странное и сюрреалистичное время, и по улицам несколько дней подряд шли танки и национальная гвардия – казалось, вот-вот из-за угла выйдет Сара Коннор, за которой по пятам последует Терминатор. Ввели комендантский час, поэтому я вдруг стал работать как банк, с 10 утра до 6 вечера. Это хорошо для семьи, особенно когда в доме новорожденный малыш и жена, которая испытывала огромный стресс и страдала от послеродовой депрессии; не очень продуктивное время для работы над пластинкой, когда почти круглосуточно приходится торчать в студии.

Тем не менее пластинка была готова вовремя, и мы еще до ее выхода знали, что сделали нечто особенное. Знали, что песни классные и игра на высоте. Мы были сыгранными, быстрыми, громкими, может быть, даже местами мелодичными. И трезвыми. Впервые за долгое время мы стали настоящей группой, и каждый из музыкантов привносил что-то свое. Ник Менза предложил название альбома и бóльшую часть текста для заглавной песни, представляющей некое обвинение от мерзкого типа «охотников», которые наслаждаются подготовленной охотой. На пластинке было много политических заявлений, начиная с «Architecture of Aggression» (о войне в Персидском заливе) и заканчивая «Foreclosure of a Dream», песней об экономическом перевороте, в которой присутствует известный аудиофрагмент («читайте по губам») от президента Джорджа Буша-младшего. Это была песня, которая появилась из-за недовольства Дэвида Эллефсона экономикой Рейгана, когда его семейную ферму в Миннесоте лишили права на собственность[42]. Кроме того, были песни о моей борьбе с наркоманией («Skin o’ My Teeth»), жестокости тюрьмы («Captive Honour») и последствиях войны («Ashes in Your Mouth», «Symphony of Destruction»).

В канун выхода пластинки, в июле 1992-го, я как никогда был взволнован. Знал, что у нас на руках альбом, который способен изменить облик хеви-метала.

И что произошло? Ну, Countdown to Extinction был монструозным альбомом, в июле 1992-го дебютировал на второй строчке в хит-параде поп-музыки. Помню, мне позвонили, и я сделал глубокий вдох, думая про себя: «Да, черт возьми!».

А затем, секунд через пять, задался вопросом:

– Кто же на первом месте?

– Билли Рэй Сайрус.

– Что?! Ты че, блядь, прикалываешься? Парень с песней «Achy Breaky»?

– Да… извини, старик.

Клянусь Богом, лето 1992-го запомнилось мне именно этим: величайшее достижение Megadeth стало тенью. «Achy Breaky Heart» звучала повсюду (я знаю об этом не понаслышке – помнишь, я же говорил, что жена любит кантри), и альбом, породивший жалкий сингл, был почти таким же повсеместным. Пластинка Some Gave All дебютировала на первом месте в хит-параде поп-альбомов и удерживалась на нем, когда полтора месяца спустя вышел Countdown to Extinction. Мне казалось, Билли Рэю Сайрус было достаточно довольствоваться хит-парадом кантри, но этот парень, очевидно, решил покорить весь мир.

Настолько одурманивающим был его взлет, что я даже на некоторое время перестал следить за Metallica и задаваться вопросом, как переплюнуть Ларса и Джеймса, и просто пытался понять ужас системы, которая феерично превозносила до небес дерьмо вроде «Achy Breaky Heart». Megadeth продали хуеву тучу пластинок тем летом, но это ничто по сравнению с Билли Рэйем. Я никак не мог в это въехать. Однажды меня кто-то спросил, а если бы наши пути когда-нибудь пересеклись, и мы бы одновременно оказались на вершине хит-парадов, я отшутился: «Да, я сказал ему, что у меня есть идея о создании ситкома про парня, чья дочь-подросток ведет двойную жизнь и становится знаменитой поп-звездой. А этот мудак взял да и украл мою задумку».