Дейрдре Салливан – 13 сказок лесов и морей (страница 7)
Несмотря на это, они приходят к тебе за помощью. Ты слушаешь их, когда можешь. Тебе нравится лечить. Ты слышишь, что мальчик грубо говорит с сестрой. Она возражает ему в ответ. Ты лижешь свои раны. Ты выросла мягкой, нежной. Но жизнь заставила тебя нарастить панцирь. Твои руки мягко отодвигают задвижку. Маленькие дети обгладывают твой дом. Ты широко открываешь карамельное окошко и зовешь: «Детки, детки. Заходите, заходите, заходите».
Ты предлагаешь им хорошую еду и мягкую постель. Ты попробуешь помочь, но ничего не обещаешь. Иногда существа, о которых ты заботишься, причиняют боль. Ты должна защитить себя. И тех, кто тебя окружает. Ты приютила маленьких отчаявшихся детей. Их благодарность борется с отвращением. Девочка… Мальчик…
Ты включаешь духовку.
Начинаешь печь.
Назови безымянного другом
Можно ли распутать собственную судьбу?
Можно ли сплести из себя другого человека?
Кого-то более милого, возможно, даже симпатичного?
Но это не так. Уж она-то это теперь хорошо знает. От отца она переходит к мужу. От взрослого мужчины к юноше, который вскоре тоже становится взрослым и сильным.
Она сама была простенькой. Широкое веснушчатое лицо, глупые глаза. Взгляд скорей щенячий, чем кошачий. Лицо, которое всем своим видом просит полюбить его. Девочка, которая всеми силами пыталась заслужить любовь.
Ее мама умерла, когда она была маленькой. Мама тоже была высокой, но еще и очень худой. Женщина с тихим голосом, которая от чего только в своей жизни ни отказалась. Ее маленькая дочка всегда занимала много места. Длинный, широкий ребенок, вечно наблюдавший за выплывающими из ряби мира лицами. Она видела глаза, зубы, ждала улыбки и улыбалась в ответ. Просила кушать тонким, писклявым голосом. Она не хотела беспокоить и надоедать. Она просто нуждалась в еде и любви. Есть вещи, которые мы не можем сделать себе сами.
Маленькие ручки, похожие на щупальца осьминога. Розовые растопыренные пальчики, хватающиеся за бутылочку. Пока она росла, они еще больше выросли, стали ловкими и умелыми. Они научились делать разные вещи. Собирать и расставлять вещи по местам. Пришивать пуговицы, зашивать прорехи, да так плотно, что и не скажешь, где именно порвалось. Но ее нельзя было назвать изящной. Она была крупной. Но не обворожительно округлой, как это бывает. Скорее ее тело было будто грубо вылеплено из глины. Большие губы. Длинные ноги. Грустные глаза. И пряди дивного золотого цвета.
Когда она выросла, то стало ясно, что у нее волосы матери. Ее отец их обожал. Расчесывал их, как шерсть, нежно расплетал колтуны. Делал это с такой заботой, какую никогда не проявлял к ее разбитым коленкам и сбитым локтям. Всегда находил причину их потрогать. Поглаживал по голове за свежеиспеченный хлеб. Мельники и их хлеб. Всякий раз она закатывала глаза – такая банальность.
Они жили вдвоем, и такая маленькая семья была редкостью в их краях. У других людей в деревне были братья, сестры. Кто-то, с кем можно разделить работу. Она не могла помогать отцу на мельнице. Он нанимал местных ребят, они и работали. Он приводил их иногда на ужин. Она возвышалась над ними, накладывала им в тарелки вареную картошку. Нарезала мясо, наливала подливу. Он всякий раз велел ей постараться. Она и старалась. Сама мяса не ела, картофель кусала понемногу.
Сто взмахов расчески перед сном, немного масла, чтобы волосы мягко сияли. Он наблюдал за этим ее ритуалом каждый вечер. Она ему рассказывала мелкие события, приключившиеся в течение дня, но он не слушал, любовался лишь блеском ее волос. Он называл их золотом. Мозги у них совсем по-другому устроены, у мужчин. Она так думала, по крайней мере. Или, возможно, надеялась на это.
«Солому в золото, – бормотал он. – Солому в золото». Спиной она ощущала его пристальный взгляд. Волосы – единственное, что было в ней красивого. Каждый вечер отец любовался ими. Нескладная девица, которой почему-то достался столь дивный дар.
Волокно было легко прячь. В основном она работала с шерстью, купленной у соседа, что держал овец ради мяса. Она мыла ее в больших жестяных чанах или железных ведрах, чтобы избавиться от грязи и ланолина. Овечий запах все равно оставался, но почти не раздражал ее. Ей нравилось думать, что шерсть эта принадлежала живым существам. Ее завораживала способность живых тел рождать мертвые вещи. Ногти… Волосы… Она расчесывала, расчесывала и расчесывала. Как будто это и не овечья шерсть вовсе, а ее собственные волосы. Сначала жесткие, неукротимые, но с каждым движением становящиеся все мягче и мягче. Сосредоточиться. Руно, превращающееся в тонкую ровницу[5], казалось ей настоящим чудом. Конечно, это не то же самое, что превратить солому в золото, но хоть что-то. А потом начиналась основная работа.
Она хорошо знала свое дело. Мозоли на ее руках росли вместе с опытом. Еще одна неженственная вещь в ней. Размер. Желание чего-то большего, чем то, что имеешь. В деревне не было никого, с кем бы она могла поговорить. Во всяком случае не по-настоящему, не по душам. Шерсть, и мясо, и фрукты, и овощи, и поля, и ткань… Безобидные люди говорили только о безобидных вещах тихими, вкрадчивыми голосами.
Ей нравилось мастерить вещи. Работать с веретеном и прялкой. Она пряла, пряла и пряла, и думала о своей жизни. О дорогах, которыми могла бы пойти. Бралась за комок спутанной шерсти и принималась за работу. Нити, шерсть, нити, шерсть… и так по кругу, по кругу, по кругу. Порядок. Повторить движения. Мягкие. Нежные. Успокаивающие.
Ей хотелось бы ребенка. Кого-то маленького и простого, кого она могла бы полюбить. И кто полюбил бы ее в ответ. Она думала о муже… иногда. Каким он будет? Она не могла представить себе его лицо, человека, который бы посмотрел на нее и ласково улыбнулся, и это произошло бы в реальности, а не в мечтах. Но, может, хоть кто-то позарится на ее приданое. Мельницу ее отца, например. А может, кому-то по душе придутся ее широкие бедра и чистый дом.
Она пряла перед сном. Спутанная шерсть превращалась в аккуратные нити. Так много можно сделать с шерстью. Ткать, плести, вязать крючком. Она может принять любую форму, только пожелай. Она думала о переплетениях нитей, пока сидела и вязала. О судьбах и путях. Сама шерсть не может решить, какую форму ей принять, но все же иногда она ложится охотнее, чем в другие дни. Частенько она находила в пряже маленькие зернышки и листочки. И старательно их выбирала. Овцы – больше чем просто мясо. В них есть нечто, что для еды не предназначено. Эта мысль, частенько приходившая ей во время работы, рождала в душе странное чувство.
Ее отец продолжал расспрашивать ее о мужчинах. Называл имена и рассказывал об их характере. Объяснял, почему они не подходят ей. Его маленькой девочке. Он всегда смотрел выше или ниже ее лица, когда обращался к ней. Смотрел на ее волосы. Он обожал ее волосы. А остальное – так, случайность. Ее лицо с его чертами. Когда он так делал, она смущенно поеживалась. «Не подходят» означало, что они просто не хотят ее, но она не говорила этого вслух. Иначе ей казалось, что она подвела отца. Он потерял жену так рано. И снова она его расстраивает. Опять… и опять… и опять… Что он говорит, когда работает на мельнице? Кручение колеса, гул тяжких забот, плеск воды. Его голос перекрывает всю эту какофонию.
И каждый вечер он смотрел, как она расчесывает волосы. Она же думала о прялке. О том, чтобы спрясть что-то красивое. Она бы выдергивала волоски из своей вечно ноющей головы и вплетала их в шарф, чтобы только доставить радость отцу. Но это не сделало бы его счастливым. Так что она просто аккуратно складывала выпавшие волоски в коробку. Самая важная ее часть так легко отделялась от ее тела, что она терялась. Она вообще постоянно чувствовала себя потерянной.
Отец перечислял ее хорошие качества. «Да кому ты можешь не понравиться? – говорил он. – Кто может тебя не захотеть?» Эти слова камнем оседали в ее желудке, звучали, как угроза. Кто-то с легкостью может, кто-то совершенно точно не захочет, кто-то уже не захотел. Она не зерно, что можно съесть. Не огонь, у которого можно погреться. Она не мягкие нити шелка, а толстые канаты, прочные, как мышцы рыбаков. Функциональная, полезная. Может, она приглянется кому-нибудь постарше? Но отец не отдаст ее замуж за одного из своих друзей. Оставит для себя. Она будет жить в его доме долго, вечно, пока не одряхлеет, не скукожится. Пока старость не скрючит ее руки и она уже не сможет убирать дом. Хотя отца к тому времени уже не будет на свете. Она же превратится в одинокую, тихую старуху, которая рано или поздно замолчит навек.
Пряслице[6] утяжеляет веретено. Удерживает. Колесо вращается. Дерево очень гладкое. Она смазывает его маслом, чтобы не было заноз. Прялка эта еще принадлежала ее матери. Раньше с ней работали маленькие неловкие руки, но потом она подросла и стала искусной в своем деле. Жаль только, пригожей она не стала. Она была привлекательна лишь в рассказах отца. Но они оба знали, что он лжет. Говорит о том, чего нет на самом деле, а не о своем ребенке.