Дея Нира – Красный Терем (страница 3)

Чужестранцы долго не задерживались, им не позволялось свободно ходить по деревне и рассказывать о себе. Старейшины говорили, что гости могут посеять смуту и раздор своими рассказами, потому как Дальний Мир жесток и опасен, и что следует избегать всякого влияния его на деревню.

Зато гости из далеких стран привозили редкие и красивые вещи: зеркальца, ткани, украшения и разнообразную домашнюю утварь. Все это было дорого по нашим меркам и за одно зеркальце купцы могли запросить овечью тушу или мешок ячменя. Поэтому привезенное хранилось бережно и доставалось по особым праздникам. Ту самую солнечную ткань отец обменял у одного купца на бочку с водицей, загадав, что платье из него обязательно принесет мне счастье и я все-таки стану невестой.

Когда я поведала Велеславе о моей проделке с пирогом, она долго хохотала, сверкая оставшимися зубами, и смех ее походил на уханье филина в лесу. Насмеявшись, старуха погладила меня по голове и посоветовала перестать опасаться дня, когда к моему порогу придут сваты с подарками. Слишком весомым оказался мой проступок в глазах мужского населения деревни. Зато, стоило мне упомянуть Владара, как она нахмурилась.

– Угрюмый он больно, да непростой. Себе на уме. Любого покажи в деревне – скажу, кто он и о чем думает. А этот как ларчик с потайным замком. И девки к нему так и липнут. Небось, сама видала. Держись от него подальше, Марешка, кабы не явился в ваш дом на рассвете с расшитым полотенцем и не предложил за тебя отцу щедрый дар. Вот тогда плохо дело станет.

У нас обычай такой. Если невеста пришлась по нраву, жениху следует завернуть в самое красивое полотенце несколько колосьев и цветов, чтобы почтить в доме невесты Домовую – маленькую юркую женщину, которая незаметно следит за самим домом и теми, кто туда приходит. Если ее прогневать, то она может устроить большую беду, даже пожар. Поэтому ее следует задобрить и спросить разрешения, можно ли взять из этого дома девицу, чтобы Домовая благословила на долгую семейную и плодовитую жизнь.

Стоило вспомнить медведя с ледяными глазами, как сделалось дурно. Я присела на лавку и ухватилась за костлявую руку Велеславы, смотревшей на меня с изрядной долей жалости.

– Что же делать, тетушка? Не пойду за Владара, ровно как и за любого другого из нашей деревни! Не по нраву они мне. Не уживемся, сердце чует.

– Не уживетесь, верно. Как же вам ужиться-то, если вы как день и ночь, вовсе не похожи ни по духу, ни по желаниям. Согласия не будет между вами.

Она наклонилась ко мне и ее хитрые, умные глаза засверкали.

– Обожди, пока гром не грянет. Тогда и думать будем. А пока что не тревожь душу напраслиной, только изведешь себя.

На пороге я оглянулась на нее, улыбаясь.

– Велеславушка, ты мне как мать стала. Без тебя совсем было бы худо. Не прижиться мне тут. Лишняя здесь я.

Старуха кивнула, перебирая хворост.

– Как же не быть тебе лишней, коли твоя мать не здешнего племени.

И, видя, как загорелись у меня глаза, тут же добавила:

– Но не спрашивай ни о чем. Знаю, что хочешь выпытать о ней. И так многое рассказано, тебе же хуже делается. От людей шарахаешься, а они чуют, что не хочешь сладить с ними, пуще прежнего наговаривают на тебя. Совсем истоскуешься и еще помрешь. До поры до времени, обожди. Еще придет час.

И я послушно ждала. Каждую ночь взывала к духу моей матери услышать меня и помочь в беде. Смотрела на звезды, и мечтала, будто она со звезды одной на меня глядела. Становилось радостнее и милее на душе. А так ночи у нас темные. Коли нет луны или месяца – ни зги не видать. Только верхушки черных деревьев качаются. А еще нравилось распахнуть окна и слушать, как из чащи резкие звуки доносились, крики зверей да птиц, отчего порой страшно было. Но боялась не за себя, если бы самой довелось там очутиться, а за путников случайных. Ведь неизвестно, что с ними делается в таких лесах дремучих.

Неделя уж миновала с моего Шестнадцатилетия. Каждую ночь преследовали меня ледяные глаза кузнеца во сне и сейчас, проснувшись с колотящимся сердцем, я поняла, что нет никого рядом в полумраке. Бледные лучи солнца все же пробрались внутрь и позолотили грубо оструганные бревна. Рассвет настал.

Где-то издали донесся знакомый крик:

– Марешка, иди к колодцу. Вода закончилась.

Выпрыгнула из постели, поспешно набросила старенькое зеленое платье, повязала широкую ленту на голову, а к ней и косу прицепила, чтобы не болталась и не цеплялась при работе. Лучше поторопиться, ведь отец не любит, когда запаздываю.

Только сбежала по лестнице и тут же на отца наскочила. Он поглядел сурово, как обычно, но к этому я привыкла.

– Ай, Марешка, носишься, чуть день занялся. Сколько говорить – не пристало девице с веселья начинать, а все больше с размышлений о хозяйстве домашнем и об обязанностях своих.

Опустила глаза покорно.

– Прощения прошу. Спешила, чтобы скорее воды принести, как и велено.

Отец разглядывал меня какое-то время, словно думая, чем можно еще попрекнуть. Затем сказал с еще большей суровостью в голосе:

– Как с водой управишься, задай корма скоту. Затем стряпней займись, как и положено. Не клади много соли и гляди во все глаза, чтобы рядом с печью мыши не бегали.

Верил он, что я плохо готовлю, и намеревался позвать одну бабу из нашей деревни, чтобы обучила бы меня этому хитрому ремеслу.

– Знай, Марешка, я к тебе добр был оттого, что несладко нам с тобой пришлось. Не обучилась толком хитростям женским, как что убирать да варить. Но терпеть твою лень не намерен. Позову Оляну, чтобы научила вести хозяйство. Станешь слушаться ее во всем, не то придется тебе туго.

Оляна – толстая и завистливая баба. Особенно гордилась она своей тяжелой русой косой, которую оборачивала вокруг головы, вплетая туда бусинки и ленточки. Я догадывалась, что она желала выйти замуж за моего отца, потому отказывалась от платы за мое обучение. Помимо того, все старалась сделаться моей подругой, чтобы я рассказывала ей, что отец говорит о ее красоте и умении стряпать грибную похлебку. Я избегала ее, как могла. Чувствовала нутром, что женщина она недобрая. И все ее улыбки – напускные.

Не нужно было обладать острым умом, чтобы понять мысли отца. Он желал того же, что и другие мужчины: вкусно поесть, опрятно одеться и ночью обхватить какое-нибудь послушное и мягкое женское тело. Правда, насчет последнего я не была столь уверена. С тех пор, как умерла моя мать, я не замечала, чтобы он особо интересовался женщинами. А ведь их находилось достаточно, ведь отец был силен, здоров и умел целый день работать в поле без отдыха.

Не бралось в расчет даже то, что у него есть дочь-неумеха и скромно обставленный дом с небольшим количеством овец и лошадей на заднем дворе. Многие вдовы поглядывали на него, обдумывая, как украсить этот невзрачный, хотя и крепкий дом, а затем избавиться от дочки, выдав ее за терпеливого мужика, который не прибил бы ее на следующий день после свадьбы за вольные мысли. А если бы и прибил, то никто бы не горевал. Уж больно я не пришлась ко двору в деревне.

Так злословили между собой кумушки, наблюдая, как день ото дня мужские взгляды все чаще останавливались на мне.

– Девка хоть и вышла лицом, да с головой не сладилось, – ехидно подмечали они. – Бедный Чеслав! Вот за что ему такое чудище?

– Да вы ее мать, Драгану, помяните, – охали. – Она же точно такая – коса чернющая, что сажа, глаза зеленые, как вода болотная. А как говорила, как важничала! Что твоя Властительница Лесная! Да только не спасли познания ее проклятые, сгинула таки!

– Тише говори, – обрывала ее соседка. – Гляди, вон Марешка смотрит, кабы не услыхала.

– А мне что? Пускай услышит и знает про мать свою правду, – кричала другая кумушка.

– Цыц, змеи ядовитые! – раздавался спокойный, но строгий голос. – Не ваше дело судачить. Не слушай их, Марешка. Идем со мной, поможешь корзину с ягодами донести?

Это добрая моя Велеслава вступалась за меня. И кумушки умолкали, ведь ослушаться побаивались. Она была одной из самых старших в деревне, и никто, пожалуй, кроме некоторых Старейшин, не знал, сколько лет прожила знахарка.

В Велеславе чувствовалась спокойная сила, противиться которой не было возможности. Она же слыла и ведуньей, поднимала больных, даже тех, кто уверял, будто заглянул во Тьму и не ожидал возврата к Свету. Дом ее заполняли травы и коренья, названий которых многим было неведомо.

Из почтения к ней меня оставляли в покое на некоторый срок, пока не случалось очередное недоразумение. И тогда уж в каждой избе хихикали о том, как дочка Чеслава исправно женихов встречает. Одна Велеслава знала, что прикинуться неумехой стало единственным для меня спасением от унылой деревенской жизни в качестве чьей-нибудь жены.

Никому не пришло бы на ум, что я нарочно отваживала женихов. Ведь всякая девица помышляет о добром муже и размеренной семейной жизни. Но только не я! Только не я…

Мои мысли улетали далеко отсюда. Пускай отец думал, будто постоянной работой и поучениями сделает из меня достойную невесту. Зато мечтами моими он не владел и в мыслях своих я могла унестись далеко. Туда, где все будет иначе, и, быть может, живут такие, как я и думают о том же.

Я смахнула пот со лба, утерлась платком. Тяжелая работа заканчивалась. Теперь хотелось улизнуть на речку и смыть с себя лошадиный запах, когда снова услыхала голос отца. Он звал меня в дом, приказывал поторопиться, немедля бросив заниматься скотом. Что за спешка такая?