Дея Нира – Красный Терем (страница 2)

Зверь, завидев нас, зарычал так, что у меня душа ушла в пятки, но потом успокоился, глухо, примирительно заворчал и скрылся за деревьями. Я бы поклялась, что перед этим взгляд его был полон понимания и любопытства. Вне себя от изумления, я расспрашивала маму, отчего он не напал на нас. И тогда она улыбнулась и тихо сказала: «Понял, что мы не враги ему. Звери это чуют. Но ты не бойся их. Тебе они зла не сделают». И тут же добавила, чтобы я никому об этом случае не говорила. Ведь люди истолковали бы это неверно.

К несчастью, в деревне и так находили повод, чтобы позлословить. Я часто слышала пересуды за спиной, когда мы с матерью шли по улице, а если играла с другими ребятишками, то ловила на себе косые взгляды других матерей, будто могла кого-то обидеть.

Но мне никогда это и в голову не приходило.

Матушка не обращала внимания на слухи и перешептывания. Считалось, что она сирота, без роду и племени, не помнящая своей семьи. Какое-то сильное потрясение лишило ее памяти, и потому не могла она о себе почти ничего рассказать. И хотя никому зла не делала, не любили ее люди. Все шептались, что другая она, чуяли чужеродную кровь.

Отец после ее смерти не говорил со мной о ней, а когда пыталась разузнать что-нибудь о матери больше, чем знала, он злился и принимался кричать, чтобы я занялась своими делами и научилась шить и пристойно готовить, что было обязательным условием для замужества.

Я прекрасно понимала, что стать прилежной хозяйкой и послушной женой было самым важным для моего будущего мужа, и решила сделать все, чтобы женихи не усмотрели во мне необходимых им качеств.

К нашим девицам начинали свататься по достижении их шестнадцати лет. Молодые мужчины присматривали себе девушку по нраву, навещали их родителей, подносили некие знаки внимания. Среди подарков обязательно были серьги, бусы, ленты и прочие безделицы.

В мой День Шестнадцатилетия дом наполнился гостями. Я постаралась на славу, чтобы все надолго запомнили, как запекаю утку, подаю крепкую ягодную настойку и справляюсь с другими важными для хозяйки делами. Если поначалу гости восхищались моими «черными, как плодородная земля, волосами» и «зелеными, как папоротники, глазами», то отведав моего угощения, восторженные возгласы утихли.

Изо всех сил пыталась я сдержать смех, когда на зубах первых мужчин нашей деревни раздавался хруст песка или яичной скорлупы. Или когда от глотка настойки они принимались кашлять от избытка «случайно» попавшей в нее соли. Свой основной невестин «подарок» я припасла на самый конец праздника, мысленно замирая от предвкушения.

Пышный мясной пирог, который выглядел вкусным и съедобным, стоило его разрезать, настроил против меня даже тех, кто смотрел на меня теми самыми пугающими взглядами, которых я остерегалась. Разрезанный пополам пирог явил собой устрашающую картину: из самого среза торчало дохлое крысиное тельце, точнее его половина. Рецепт этого пирога пришел ко мне в момент отчаяния, когда стало ясно, что на следующий день в отчий дом пожалует толпа чужих мужчин, чтобы разглядывать меня, как ярмарочную кобылу.

Батюшка с покрасневшим от досады лицом, суетливо принялся разливать остолбеневшим гостям водицу – ядреный ячменный напиток, от которого слабеют тело и разум. Водица оказалась вполне сносной, так как ее испортить я не успела. Мужчины закусывали засоленными огурцами и репой и все глядели в мою сторону не то с удивлением, не то с презрением. Я опускала глаза вниз, изображая стыдливую покорность. Тем проще было скрывать неописуемую радость, ведь я учинила то, что хотела.

Отец понял, что смотринам не бывать и велел мне идти вон на скотный двор. Всякий раз, как случалось прогневать его, он накладывал это наказание, думая, что тяжелым трудом можно меня приструнить.

Низко поклонившись захмелевшим гостям, я попятилась к лестнице и побежала в свою комнату, чтобы скорее снять нарядное платье. Отец справил его для меня к столь важному дню из куска красивой материи яркого солнечного цвета. В нем мне надлежало смутить мужские взгляды и сердца, а угощением – их животы и головы. Теперь в платье нужда пропала. Рядиться не любила и не умела.

Разразившись звонким смехом, как только я оказалась в одиночестве, поглядела на себя в зеркальце и припомнила собственные смотрины. Все удалось на славу. Как же я была довольна собой! Теперь-то уж точно женихи сюда не вернутся!

Скинула легкие башмачки и верхнее платье, оставшись в одной рубашке, распустила косу и принялась ее расчесывать, напевая под нос, а потом все кружилась и вертелась, над гостями посмеиваясь.

Тут я почуяла неладное, обернулась и вскрикнула. В дверях стояла огромная фигура Владара, угрожающая и неподвижная. Он оглядел меня всю: от босых ног и рубашки до волос, укрывших меня покрывалом. Затем наши взгляды встретились. Все во мне так и обмерло.

Даже суровой зимой, когда деревню заваливало снегом и трескучие морозы сковывали высокие сугробы до весны, когда мерзли пальцы так, что становилось больно, я не испытывала такого цепкого страха, который наводили ярко-голубые, будто выкованные изо льда, глаза кузнеца.

Мы молча глядели друг на друга, а затем он покраснел, как пояс на его широкой талии, а я помертвела. Нечто неизведанное, но пугающее было в его ледяных глазах, и я никак не могла разобрать, что же это. Он видел, как я плясала, смеялась, и наверняка догадался, отчего такая веселая. Впрочем, спрашивать его не посмела, да и не получила бы честный ответ, скорее всего. Мы оба выглядели так, будто нас застали за чем-то недостойным, но продолжали хранить молчание.

Наконец, Владар пошевелился и шагнул в мою сторону. Я отшатнулась от него, и мне подумалось, что он явился сюда, чтобы сделать что-то недоброе. Кузнец заметил мой страх и остановился, потоптался нерешительно на месте, а потом протянул руку, раскрыв ладонь.

В руке он держал горсть разноцветных камешков, красивых и блестящих, нанизанных на нитку. Ладонь у Владара была большая, грубая, вся в шрамах. Очень сильная. Захоти только, он смог бы удушить меня двумя пальцами. Такие мысли появлялись, пока он спокойно стоял передо мной и протягивал украшение.

– Гляди-ка, – проговорил, и в комнате словно прогремел гром. – Вот. Для тебя смастерил.

Дрожащими пальцами я подхватила свисающую нитку с его ладони и прижала к себе, не зная, что делать дальше. Разве что произнести слова благодарности. Он кивнул, еще раз осмотрел меня с головы до ног и вышел, плотно притворив дверь.

Я еще долго стояла на месте. Уже не хотелось прыгать и зубоскалить. Почему кузнец вошел ко мне, хотя мог отдать свой подарок еще там, внизу, с другим своим подношением, как и остальные женихи. Искал ли он встречи со мной? И что же подумал обо мне, после того, как я испортила смотрины, опозорилась как хозяйка?

Пока таскала ведра с навозом, чистила хлев и отскребала грязь, то никак не могла понять, что бы еще учинить эдакого, чтобы даже Владар перестал смотреть на меня, как на невесту. Терзало смутное сомнение, что он вовсе не испугался того, что я запекаю крыс в пирогах и порчу ягодную настойку, которой спасаются все мужчины нашей деревни в период зимних холодов.

Владар был чуть ли ни единственным мужчиной, который мало пил эту и другие настойки, потому как постоянно размахивал молотом в кузнице и разводил жаркий огонь в печи, работая круглый год. Но и он казался чужим, ведь как и остальные, считал, что болезни, сны и старость нам посылают Верховные Боги, а рассвет приходит потому, что Дневное Божество зажигает факел над своей постелью. К сожалению, я сама многого еще не знала и могла только догадываться о тайнах природы, ведь все, что читала в книгах, заставляло задавать еще сотню вопросов, на которые не находила ответа.

Скрывать свои знания было трудно, потому что я понимала ложность существующего вокруг меня мира и едва заставляла себя держать язык за зубами, когда при мне говорили смешные и нелепые вещи.

Мне порой так странно: отчего отличаюсь от других? Отчего им спокойно живется, и они принимают жизнь такой, какая она есть? Плохо то или хорошо? С тех самых пор, как помню себя, всегда хотелось знать больше, чем позволялось ребенку, а потом и девушке моего возраста.

Отец не разговаривал ни о чем, кроме как о послушании, домашнем хозяйстве или о славных мужчинах нашей деревни. Стоило всего раз выразить свое желание пойти в обучение наравне с мальчиками, чтобы вызвать его насмешку и неудовольствие. На вопрос, почему девочки не учатся, как мальчики, он только буркнул:

– Не для вашего ума это дело. Знай свое место, Марешка. Ты смотри, учиться ей вздумалось. Вон, остальные девицы прядут да шьют, да кашу варят, а еще помалкивают. Так и тебе следует поступать.

Искать понимания было совсем не у кого. Моей отрадой стала Велеслава – долговязая, сухая, как осенний лист, старуха, с длинными белыми волосами, доходящими до самых пят.

Ее уважали Старейшины и прислушивались к ней. Велеславу не пускали в Красный Терем, потому что она уродилась женщиной и с этим нельзя было ничего поделать. Даже Велеслава не имела права присутствовать в Тереме, когда почтенные старцы вели разговор о жизни деревни или принимали редких чужестранцев и купцов, неведомо откуда прибывших. С такими гостями никто не имел права заговорить. За этим строго следили.