Дэвид Вебер – К грядущему триумфу (страница 196)

— Это больше семисот миль отсюда! — выпалил Сейнтаво. — И если вы отступите мимо Мартинсберга, вы отдадите все баронство Чарлз и Сардан еретикам и демонопоклонникам!

— И если я не отступлю, ваше преосвященство, тогда моя армия — и ваша — будет уничтожена. В этот момент не будет организованной силы, способной защитить кого-либо еще от еретиков и демонопоклонников.

— И вы обсуждали это с епископом Меркилом? — потребовал Сейнтаво.

— Да. И будет справедливо признать, что он чувствовал то же, что и вы, по крайней мере, поначалу. Однако в конце концов, я полагаю, он признал неудачную, но неизбежную логику моего анализа.

— И почему он не здесь, чтобы сказать мне это сам?

— Подагра, которая так долго мучила его, стала намного хуже, ваше преосвященство. Полагаю, что его естественное… недовольство недавними событиями усугубило это состояние. В любом случае, в настоящее время он с целителями, хотя полагаю, он будет доступен для беседы с вами завтра или послезавтра.

— Завтра или послезавтра? — повторил Сейнтаво уродливым тоном. — Что ж, милорд, что бы ни чувствовал или не чувствовал епископ Меркил — при условии, что его состояние здоровья не… повлияло на его душевное состояние — я категорически отвергаю вашу «логику»! Мы — Божьи воины. Мы обязаны ему нашими жизнями — и нашими смертями, если до этого дойдет, — и Он ожидает, что мы будем продолжать сражаться за Его дело, веря, что в день битвы Он будет нашей крепостью и нашим убежищем. Вы не отступите, мой господин!

— Ваше высокопреосвященство, я мог бы указать, что, несмотря на весь ваш высокий церковный ранг, не вы являетесь моим интендантом, а епископ Меркил. Поэтому сомневаюсь, есть ли у вас полномочия отменить мои намерения, если он их одобрил.

— Что бы вы ни думали о моей власти, милорд, я не согласен. — Сейнтаво заметно дрожал от силы своего гнева. — И хотя официально я могу быть «всего лишь» интендантом архиепископа воинствующего Густива, я также являюсь личным представителем великого инквизитора. Готовы ли вы сказать ему, что у меня нет «полномочий», чтобы отменить ваше трусливое намерение убежать от врагов Бога?

Его тон был язвительным, взгляд презрительным, но граф только пожал плечами.

— Я ожидал, что вы можете… не согласиться с моим анализом, ваше преосвященство, — сказал он тем же спокойным, почти разговорным тоном, — поэтому принял меры предосторожности и сообщил о своих намерениях викарию Аллейну.

— Ты это сделал? — спросил Сейнтаво совсем другим тоном, явно ошеломленный разумно звучащим ответом Рейнбоу-Уотерса.

— Действительно, я это сделал, — ответил Рейнбоу-Уотерс. — И получил его ответ по семафору незадолго до захода солнца. К моему некоторому удивлению, в личном шифре генерал-капитана был второй ответ, адресованный архиепископу воинствующему Густиву. Викарий Аллейн был достаточно встревожен… радикальным характером моих намерений, и он хотел как можно яснее изложить архиепископу воинствующему свое собственное мнение и мнение своих коллег о них.

Он извлек единственный лист бумаги из папки на своем столе и протянул его Уолкиру. Архиепископ воинствующий, казалось, не особенно стремился принять его, но принял. Затем он развернул его и медленно прочитал. Его лицо ничего не выражало, когда он дошел до конца, затем внимательно и еще медленнее перечитал его. Он поднял глаза и очень аккуратно и тщательно сложил послание. Сейнтаво властно протянул к нему руку, но Уолкир, казалось, не заметил этого, глядя через стол на Рейнбоу-Уотерса, который посмотрел на него в ответ, приподняв бровь.

— Могу я спросить, согласны ли вы с инструкциями капитан-генерала, ваше преосвященство?

— Да, — ответил Уолкир. В его голосе было что-то странное, сочетание трепета и чего-то еще, что-то почти похожее… облегчение. — Да, согласен, милорд.

— Очень хорошо, — сказал граф. Сейнтаво переводил взгляд с одного на другого, все еще протягивая руку за посланием викария Аллейна, а Рейнбоу-Уотерс взял маленький колокольчик на углу своего стола и позвонил в него один раз.

Сладкий, музыкальный звук казался совершенно неуместным на фоне артиллерии еретиков, но он был удивительно четким и резким. На мгновение он повис в воздухе, затем дверь кабинета открылась, и вошел барон Уинд-Сонг в сопровождении полувзвода пехоты в форме императорских копий, харчонгской военной полиции.

— Да, милорд? — спросил барон, и граф грациозно махнул рукой в сторону Сейнтаво.

— Арестуйте его, — сказал он.

VIII

— Да, ваше преосвященство? — сказал младший священник, входя в кабинет Уиллима Рейно в ответ на сигнал архиепископа.

— Мы слышали что-нибудь от отца Аллейна сегодня утром?

— Нет, ваше преосвященство. — Младший священник покачал головой. — Вы ожидали от него отчета или сообщения?

— Я ожидал увидеть его здесь, в моем кабинете, двадцать минут назад. — Рейно выглядел менее чем удивленным. Архиепископ всегда начинал свои дни рано; учитывая нынешнюю ситуацию, он привык начинать их задолго до рассвета, и все его старшие подчиненные научились делать то же самое. — Пошлите кого-нибудь узнать, что его задержало. И почему он не сказал мне, что задержится!

— Немедленно, ваше преосвященство.

Младший священник поклонился и исчез, а Рейно поднялся со стула и протопал к окну своего углового кабинета. В отличие от помещения, предоставленного викариям, его офис не мог похвастаться ни одной из мистически меняющихся сцен леса, леса или горы. Однако у него был отличный вид через площадь Мучеников на гавань, и он стоял, сцепив руки за спиной, сердито глядя на пейзаж.

Аллейну Уинчистейру лучше бы иметь чертовски вескую причину для своего опоздания — и еще более вескую причину из-за того, что он не предупредил Рейно о своем опоздании! Было более чем достаточно, чтобы один из его самых высокопоставленных заместителей внезапно решил, что у него есть дела поважнее, чем вводить его в курс последних злодеяний «кулака Кау-юнга».

Архиепископ прорычал проклятие.

Сцена перед ним выглядела совершенно обычной. Огромная, пылающая рука солнца только что поднялась над восточным горизонтом, белые гребни волн мчались по озеру Пей, и яркие знамена Матери-Церкви весело трепетали на резком ветру, налетавшем с озера. По озеру плыли паруса, по улицам двигались первые утренние пешеходы, и все это было успокаивающе нормально, даже спокойно.

И все это было ложью.

Он вздохнул, выражение его лица было гораздо более встревоженным, чем он позволил младшему священнику увидеть, когда он посмотрел правде в глаза.

Зион был пороховой бочкой, и впервые в своей карьере он не мог предсказать, что должно было произойти на его улицах. Паника, которую он не мог видеть из своего окна, висела над городом Бога, как отвратительные миазмы. Как чума. Новости с передовой были разрушительными, и, несмотря на сопротивление Рейно, Жэспар Клинтан постановил, что инквизиция будет скрывать информацию о капитуляции графа Голден-Три, точно так же, как она пыталась скрыть новости о капитуляции епископа воинствующего Лейнила. И точно так же, как это не удалось в случае Лейнила Бригэма, это не удалось и в случае Голден-Три. Эти проклятые листовки — эти невозможные, демонические листовки — выкрикивали новости с каждой стены, из каждого дверного проема. И что бы ни говорил себе Клинтан, на чем бы он ни настаивал на своих все более жестоких — и бессвязных — конференциях, народ Зиона верил этим листовкам больше, чем самой Матери-Церкви.

Конечно, они это делали, и на то были веские причины. Вот почему Рейно с самого начала выступал за то, чтобы говорить правду. Подвергайте цензуре новости, если это необходимо, но говорите правду в официальных новостях, которые они публиковали, чтобы люди, читающие эти листовки, не решили, что это враги Бога сказали правду, а Его защитники солгали. Однако до появления этих информационных бюллетеней инквизиции никогда не приходилось беспокоиться об этом, и Клинтан, казалось, не мог признать, что методы, которые всегда срабатывали раньше, больше не будут работать.

Затем произошел всплеск нападок «кулака Бога» на высшее духовенство, особенно среди епископата. Это было достаточно плохо, но за последние пятидневки восемнадцать обычных агентов-инквизиторов попали в засады, когда они выполняли свои обязанности. Семнадцать из них были мертвы, восемнадцатый был в коме, и никто — ни одна живая душа — не видел проклятую штуку Шан-вей. Никто. Когда инквизиция не смогла найти ни одного свидетеля жестокого убийства одного из своих — когда все настаивали, что понятия не имеют, что произошло, — они вступили в неизведанные моря. Ничего подобного никогда раньше не случалось. И единственное, в чем он был уверен, так это в том, что эти убийства не были совершены «кулаком Бога». Атаки были слишком… небрежными. Слишком страстными. Они были делом рук возмущения, а не продуманной стратегии. Кроме того, «кулак Бога» всегда презирал случайные нападения на случайно выбранных уличных агентов-инквизиторов. Нет. Эти нападения были делом рук обычных зионитов, результатом ярости, кипящей прямо под этой спокойной поверхностью за его окном.

Это не значит, что все население города втянуто в это, Уиллим, — сказал он себе. — Сколько людей нужно, чтобы убить восемнадцать человек, особенно когда они пойманы в одиночку или с единственным товарищем, который им помогает? Это может быть не более чем горстка недовольных! Так что Жэспар прав. Нападения не доказывают, что… недовольство является всеобщим.