Дэвид Уилсон – За столом с маньяком. Психологический портрет самых жестоких людей в мире (страница 3)

– Ну ладно, давай, соберись уже. Тебе сейчас принимать вновь поступивших, и один из них – ВИП.

Я поставил кружку на стол, поправил узел на заслуженном университетском галстуке и взглянул на Эрика в надежде получить одобрение моего внешнего вида.

– Что скажешь? – уточнил я.

– Ну прямо настоящий яппи.

Я не был уверен, критика это или комплимент. В попытках прояснить, что я, собственно, собой представляю, сотрудники тюрьмы ухватились за мысль о том, будто я – молодой городской профессионал, то есть яппи[5]. Наверное, это было бы правильно по отношению к моим кембриджским однокашникам, большинство из которых отправились работать в Сити[6] и очень скоро в полной мере вкусили финансовых щедрот эпохи тэтчеризма[7]. Я же понимал, что хочу пойти другим путем. Для меня важнее приносить пользу обществу, помогать людям. Однако выяснилось, что новым коллегам требуется какое‑то более здравое обоснование моего решения стать тюремным начальником, поэтому я не стал оспаривать их ошибочные выводы.

Правда, несколько раз пытался объяснить свой выбор работы, но мои разговоры об общественном интересе, идеалах, надеждах, исправлении и искуплении вины всегда наталкивались на жалостливые взгляды, раздражение и полное недоумение.

Ну что ж, яппи так яппи.

На самом деле с выбором карьеры мне помог как раз бывший директор тюрьмы Уормвуд-Скрабс, Джон Маккарти. Он уволился из пенитенциарной системы в 1981 году на фоне общественного резонанса, вызванного его письмом в газету The Times, где он высказал обеспокоенность по поводу переуплотнения тюрем и мнение о полной неспособности министра внутренних дел решить проблему. В письме Джон заявил, что не готов работать «управляющим гигантской пенитенциарной помойки». Впоследствии, давая пояснения по поводу отставки, сказал также, что «не мог примириться с нынешним состоянием пенитенциарной службы и направлением ее развития». Таким образом Маккарти давал понять, что существующая система просто содержит заключенных на балансе, а не помогает им исправляться. Понятно, что все это меня озаботило, – ведь если он прав, стоит серьезно задуматься о других вариантах карьеры.

В период, когда в своем письме Джон возмутился переуплотнением тюрем, в них насчитывалось около 43 000 заключенных. Сегодня их почти вдвое больше, и, невзирая на постройку новых зданий, проблема остается.

Я разыскал адрес Джона, написал ему о своих сомнениях относительно поступления на работу в пенитенциарную службу, и он любезно согласился встретиться за ланчем. Джон был мил и приветлив, а суть совета заключалась в том, что я должен самостоятельно выбирать жизненный путь и принимать решения, наиболее соответствующие моим ценностям и устремлениям. Возвращаясь поездом в Кембридж, я наивно и самоуверенно решил, что действительно способен продолжить его дело и совершить в этом плане больше, чем удалось ему. Тем не менее совет Джона не утрачивает актуальности, в наши дни сам я рекомендую то же многим молодым людям, выбирающим профессиональную стезю. Некоторые сомнения все же испытывал, но наивность и самоуверенность подкрепляло не менее выраженное желание попробовать принести пользу людям, находящимся на самых дальних задворках общества. После длительных раздумий я решился. И считаные месяцы спустя перешел от абстрактных научных изысканий к решению реальных общественно‑политических проблем, оказавшись лицом к лицу с самыми настоящими живыми людьми, которых напрямую затрагивали мои решения.

Скажем прямо, очень немногое из того, чему меня учили в университете, пригодилось на новой работе. Даже сейчас не перестаю удивляться тому, что получение докторской степени в области истории и философии могло привести меня к работе с наиболее опасными людьми нашей страны. Как бы то ни было, в следующие несколько лет вера в исправление и в то, что любой человек способен измениться к лучшему, основательно поколебалась.

Ни Эрика, ни других работников, ни даже заключенных никак не волновали занимавшие меня серьезные философские вопросы. Для них я всего лишь очередной «пиджак» – тюремный начальник из тех, кто носит гражданскую одежду, а не форму. С их точки зрения, пиджаки по большей части путались под ногами и должны уяснить, кто реально руководит тюрьмой.

А кто же реально руководил?

Ну, есть такая Ассоциация тюремных служащих (РОА), и не дай вам бог лишиться ее поддержки. В этой организации, созданной еще до Первой мировой войны, состоит весь рядовой и руководящий персонал, благодаря чему она способна контролировать тюремную жизнь самыми разнообразными способами. Прежде всего, может пригрозить «вывести за ворота» всех членов сообщества и оставить начальство с горсткой сотрудников или вообще без них – то есть лишить возможности выполнять самые элементарные обязанности. Далее, они контролируют разнарядки, в которых определяется количество персонала, необходимое в данный период суток. Ради собственного спокойствия начальство обычно закрывает глаза на то, что в действительности штат сотрудников всегда недоукомплектован, а это означает необходимость сверхурочной работы и, соответственно, дополнительной оплаты труда. Сотрудники привыкают к тому, что есть возможность оплачивать дома, машины и поездки в отпуск, а новому директору приходится быстро усваивать: вмешиваться в составление разнарядок или подвергать сомнению суммы оплаты сверхурочных ни в коем случае нельзя. Сами руководители получали фиксированные оклады и, разумеется, не работали сверхурочно.

В 1960‑х POA начала значительно активнее высказываться относительно системы наказаний в целом и выступать за ужесточение режима содержания под стражей. Это не слишком понравилось большинству директоров тюрем. По своему происхождению и образованию они, как правило, сильно отличались от большинства служащих и в основном придерживались более либеральных взглядов на организацию работы исправительных учреждений. Кроме того, их часто переводили из одной тюрьмы в другую в связи с повышением по службе или в порядке подготовки к нему. Получение вотума недоверия от РОА отнюдь не способствовало бы карьерному росту, поэтому налицо постоянная подковерная борьба между ассоциацией и управленческим звеном. В этой борьбе РОА обычно одерживала верх. Одним из показателей силы была моя форма одежды. Мне разрешили носить собственный костюм только спустя пару месяцев пребывания в должности. До этого я щеголял в плохо пригнанной форменной одежде тюремного служащего, чтобы «приобщиться к реальной службе» – так договорились между собой РОА и пенитенциарная система. Мог бы проходить в форме и дольше, не будь там кадрового дефицита.

В общем, не прошло и двух с половиной месяцев с моего вступления в должность, и вот наконец‑то я одет по гражданке и собираюсь встретиться с первым в жизни «випом» – кстати, интересно, что это означает в этих стенах.

– ВИП? – спросил я.

Эрик бросил на мой стол номер газеты Sun и кивком указал на фото на первой странице.

– Вот этот!

Я отхлебнул еще немного чая и посмотрел на фото. До беседы с заключенным нужно было припомнить все, что известно о его деле. Собственно, это моя обязанность по отношению ко всем вновь поступающим в крыло «С». Пока я не очень понимал, как реагировать на то, что теперь этот человек будет находиться в сфере моей ответственности. С отвращением или с интересом? Или с неким сочетанием того и другого?

Деннис Нильсен совершенно точно относился к категории «особо важных заключенных». В период между 1978 и 1983‑м он убил в Лондоне по меньшей мере 12 молодых людей. В прессе его называли не иначе как «монстром» и постоянно муссировали отвратительные подробности преступлений: каннибализм и некрофилию. Буквально накануне Нильсена осудили по шести эпизодам убийств и двум эпизодам покушения на убийство, хотя реальное количество жертв не установлено и по сей день. При аресте он сказал изумленным полицейским, что убил 15 человек – 12 в квартире на Мелроуз‑авеню, где пользовался придомовым садом, и 3 в квартире на Стэнли-Гарденс, где жил на верхнем этаже дома. В большинстве своем жертвы были бездомными молодыми людьми. Нильсен знакомился с ними в окрестных пабах, приглашал домой, накачивал алкоголем до беспамятства, после чего душил. Иногда ненадолго приводил в чувство, прежде чем «добить».

Результаты экспертиз показали: после лишения людей жизни он неоднократно занимался с ними сексом, затем расчленял трупы и избавлялся от останков. На Мелроуз‑авеню это не представляло особого труда: сжигал на костре в саду за домом. Чтобы замаскировать запах горящей плоти, жег на этом же костре старые автомобильные покрышки. На Стэнли-Гарденс это оказалось труднее – пришлось проталкивать куски расчлененных тел в унитаз, что в итоге и привело к разоблачению. Правда, Нильсен не всегда избавлялся от останков полностью. Головы некоторых оставлял в качестве трофеев.

Помимо смакования чудовищных подробностей преступлений, пресса активно критиковала действия сотрудников правоохранительных органов.

И вполне справедливо – несколько молодых людей уцелели после нападений и обращались в полицию.

Двадцатипятилетний повар‑стажер Дуглас Стюарт разговорился в пабе «Золотой лев» с Нильсеном, который пригласил его продолжить выпивать в квартире на Мелроуз‑авеню. Там Дуглас заснул в кресле, а когда под утро проснулся и попытался встать, обнаружил, что ноги связаны, а Нильсен душит его обмотанным вокруг шеи галстуком. Стюарт умудрился ударить агрессора в лицо и вскочить на ноги. В начавшейся перепалке он обвинил Денниса в попытке убийства. Тот предложил ему пойти в полицию.