Дэвид Уилсон – За столом с маньяком. Психологический портрет самых жестоких людей в мире (страница 2)

Далее, в профессиональной деятельности я никогда не занимался преступницами, а учитывая, что книга рассказывает о моей работе с убийцами и совершившими насильственные преступления, гендер объектов моего внимания становится более очевидным.

По опыту я знаю, что в представлении широкой публики убийцы и склонные к насилию представители мужского пола выглядят какими‑то чудовищами, чужеродными созданиями, «иными», чуть ли не с рогами на голове и хвостами. Если бы все было так просто! За почти 40 лет работы в этой области я понял – насилие настолько глубоко укоренилось в культуре, что творить ужасные вещи могут, казалось бы, самые обычные люди, зачастую в самых банальных обстоятельствах и по самым нелепым причинам.

Для иллюстрации этой мысли позволю себе задать вам один вопрос. Какова процентная доля раскрытых убийств по отношению к общему их числу ежегодно? Никакого подвоха нет. Я просто имею в виду процент случаев, в которых полицейские рапортовали по «факту раскрытия дела и задержания преступника». Хотя, разумеется, нужно учитывать, что это не обязательно означает поимку истинного виновника и обвинения оказываются ложными, апелляции бывают успешными, ну и так далее. Как, по‑вашему, процентов десять? Или побольше – сорок‑пятьдесят?

Когда я задаю этот вопрос в ходе публичных выступлений, в аудитории изредка попадаются люди, называющие 70 или даже 80 %. Даже они ошибаются в меньшую сторону.

Из года в год раскрываемость убийств незначительно колеблется вокруг отметки в 90 %. Именно так. В 9 случаях из 10 убийство раскрывается, виновник предстает перед судом. Возможно, вы подумаете, будто дело в достижениях в области молекулярно‑генетических экспертиз и развитии национальной базы данных ДНК, самой первой и обширной в мире. Можете предположить, что это объясняется прогрессом в области криминалистики, ростом профессионального уровня полицейских и их упорством, тупостью преступников, информационной поддержкой в СМИ или, спасибо большое, работой психологов‑криминалистов. И окажетесь неправы. Реальность такова, что в 70 % случаев женщина – жертва – знакома с преступником, а немногим более 50 % лишившихся жизни мужчин знакомы с нападавшим. Мужья убивают жен, любовники – любовниц, родители – детей, знакомые – знакомых. Каждую неделю от руки нынешнего или бывшего партнера погибают две женщины[1], а бесчисленное множество других ежедневно подвергаются домашнему насилию.

В результате большинство дел раскрывается без особого труда – не надо быть инспектором Морсом[2] или мисс Марпл[3], чтобы разобраться в произошедшем. Часто преступниками оказываются именно люди, сообщившие об убийстве, некоторые доходят до того, что выступают на обязательной пресс‑конференции с призывом к свидетелям явиться в полицию.

Чтобы поместить сказанное в контекст личных обстоятельств, давайте вспомним Рика и его нападение на меня.

Мы были коллегами в университете. Он преподавал социологию. К несчастью, выяснилось, что у Рика тяжелая депрессия, симптомы которой становятся все более выраженными и непредсказуемыми. Во избежание других инцидентов ему пришлось отказаться от преподавательской работы.

Дикий единичный случай? Может, и так. Но разве не выглядят нетипичными и аномальными другие акты насилия? Кто не читал рассказы о шоке, который испытали родные, друзья или соседи вследствие какого‑нибудь агрессивного проявления, их отзывы о преступнике как о «приятном парне», вовсе «не из тех, кто способен на что‑то подобное»? Именно так я бы отозвался о коллеге.

Убийцы, с которыми вы встретитесь на страницах книги, помогут получить представление как об обыденном характере насилия и агрессии, так и об их наиболее нетипичных и крайних проявлениях. Однако, по моему опыту, и типичные, и аномальные случаи крайне редко можно описать в черно‑белых тонах. Скорее, здесь мы попадаем в некую серую зону, и, следовательно, не существует единой общей концепции для объяснения феномена убийства.

Мы обязаны придерживаться гораздо более широкого подхода к насилию и убийству, не удовлетворяясь простыми однозначными ответами, которые слишком часто становятся элементами массовой культуры.

Насилие приводит к катастрофически сложным последствиям, во многом меняющим судьбы людей, и для меня недостаточно просто признать наличие таких сложностей. Это не простые вопросы, поскольку касаются реальных человеческих жизней. Речь идет не только об опасных, ущербных и психически неуравновешенных преступниках, но и об огромном вреде, который некоторые мужчины способны причинять окружающим, в первую очередь женщинам и детям.

На протяжении всей карьеры я неизменно помнил: самыми важными из людей, с которыми я работаю, являются выжившие жертвы или семьи, потерявшие близких. Я не стеснялся плакать вместе с родителями зверски замученных детей и не жалея сил старался добиваться справедливости для тех, чьи сыновья, дочери, родители или друзья погибли от рук убийц. Часто эти старания оказывались безуспешными. И это очень мучительно.

В свете вышесказанного некоторым может показаться, словно, сосредотачивая внимание на лицах, совершивших насильственные преступления со смертельным исходом, я совершаю бестактность или противоречу тому, о чем только что сказал. Тем не менее я верю, что лишь пытаясь понять людей, совершивших убийство, и обсуждая с ними обстоятельства, которые привели к действиям, можно выявлять закономерности преступного поведения и, будем надеяться, предотвращать насилие в будущем. Со временем я пришел к следующему выводу: рассматривать убийство как единичный акт насилия не имеет смысла и, желая понять, почему люди убивают, и удержать от этого других, следует тщательно исследовать весь контекст случившегося. Крайне необходимо не терять из виду факт, что убийцы редко интерпретируют контекст так же, как и мы. Только поставив себя на его место – как бы некомфортно это ни было, – можно приступить к осмыслению кажущегося, на первый взгляд, бессмысленным.

Возможно, мои слова показались вам слишком гнетущими и печальными, но это не входило в мои планы. Если точнее, я убежден: эти воспоминания приводят к оптимистическим выводам относительно людей в целом и многих преступников в частности.

Непременно постарайтесь получить удовольствие от чтения. Я огорчусь, если этого не случится. Тем не менее приступайте с оглядкой, а также с готовностью отринуть былые предрассудки и данности. Прежде всего, предоставьте себе возможность взглянуть шире на людей и события, о которых я рассказываю, и которые, к несчастью, способны оказывать губительное воздействие на всех нас.

Глава 1

Тюрьма Уормвуд-Скрабс, серийный убийца и Пристройка

Словно в эти последние минуты он резюмировал урок, преподанный нам долгой историей человеческих злодеяний – урок ужасной, неподвластной слову и мысли банальности зла.

Голова раскалывалась, и я усиленно пытался собраться с мыслями. Картинки о прошлом вечере, проведенном с тремя университетскими друзьями в одном из модных баров Фулэма[4], то и дело всплывали в памяти, резко контрастируя с видами, звуками и, главное, запахами тюрьмы ее величества Уормвуд-Скрабс, где я находился.

В свою съемную квартиру в районе Хаммерсмит я вернулся только под утро и теперь пожинал плоды собственного неразумного поведения.

Я прикрыл глаза.

– Без сахара! Так? – произнес слишком громкий голос, и на деревянном столе передо мной образовалась кружка чая – или «дизтоплива», как принято говорить в пенитенциарной службе ее величества.

Голос, вырвавший меня из снов, принадлежал Эрику, одному из старших надзирателей крыла «С» и моему земляку из Глазго. Руководствуясь географическим совпадением и достойным лучшего применения патриотизмом он решил, что я «заслуживаю спасения», хоть и являюсь вновь назначенным заместителем директора тюрьмы. Иными словами, Эрик взялся меня опекать. Я был благодарен не только за чай, но и вообще за поддержку. В тюрьмах человеку бывает одиноко, даже если он не из числа заключенных.

Я согласно кивнул и выдавил из себя довольно слабое «спасибо!»

Было понятно: Эрик хоть и свой, однако пытается разговорить меня не для того, чтобы полегчало. Неловкость моего положения забавляла его, и он не слишком скрывал желания продлить страдания коллеги.

За стенами моего кабинета тюрьма постепенно оживала. Ряды заключенных медленно плелись к центральному водосбросу, чтобы вынести парашу, а затем следовали в зал первого этажа на раздачу завтрака. «Вынести парашу» означало опорожнить пластиковый ночной горшок. Кабинет располагался по соседству с центральным водосбросом, поэтому я находился в первых рядах зрителей этого самого элементарного из множества грубых и нездоровых ритуалов тюремной жизни образца 1983 года.

Я недавно окончил Кембриджский университет, защитив диссертацию на тему «Философские предпосылки Гражданской войны в США». На работу в пенитенциарную службу попал по программе набора молодых специалистов и все еще адаптировался к жизни в новом качестве. За решеткой, так сказать.

– Ни в коем случае не пей, если завтра на работу. Ведь говорил же! Разве нет? – воспитывал меня Эрик, пока я медленно пил чай. Да, конечно, говорил, и уже неоднократно. Однако воздействие мудрого совета несколько смазалось тем, как обычно он поступал после пары литров пива поздно вечером накануне очередного рабочего дня. Выражаясь литературно, Эрик звучал не слишком убедительно.