Дэвид Шоу – Шахта (страница 47)

Прекрасная идея. Отпусти ее. Надо жить дальше. Живи своей жизнью, дурачок. Ему нужен был кто-то со стороны, чтобы сформулировать то, что он не хотел говорить об Аманде. Стерва. Да, у тебя есть свой план, стерва, и ты жжешь напалмом всех, кто ему противоречит, даже если они тебя любят, верно? Нет завуалированного способа сказать об этом. Никто никогда не говорил: просто отпусти эту СТЕРВУ. Пусть она идет своей стервозной дорогой и отравляет жизнь кому-нибудь другому, вместо того чтобы цепляться за твою жизнь, словно занудный призрак взаимных обвинений. Джонатан защищал ее больше, чем кто-либо. И не замечал главного – Аманда была одной из этих. Стервой. И ему нужно просто отпустить ее. Она хочет уйти, пускай идет. Даже не пытайтесь любить кого-нибудь против их воли. Ваши отношения превратятся в пустошь. Победителей не будет. Отпусти ее. Аманда – стерва.

А Ямайка – шлюха. Что она вообще знает об Аманде? Ничего.

Ты опять начал, осознал он. Почему он постоянно позволяет Аманде дубасить его по голове битой плохих воспоминаний? Он сам с этим прекрасно справляется. И продолжает защищать свою мучительницу.

Вместо того чтобы огрызнуться на Ямайку, оберегая чистые и радужные воспоминания об Аманде, Джонатан попытался придумать ответ получше. Эта стратегия была новой, но приятной.

– Эм… ну я ее не отпускал. Скорее, она меня отпустила. Типа того. Я брошенка, а не тот, кто бросил. – В грубой вспышке гнева он представил, как Аманду размазывает фура с надписью «Кока-Кола» на кузове. Из Уэйко [59]. Да. Шлеп. Ужасный несчастный случай на дороге был бы для нее настоящей удачей. Квинтэссенция всего плохого, что с ней случалось. По крайней мере, это сотрет самодовольное выражение с ее лица.

– Мужская гордость – страшная вещь, – сказала Ямайка. – Она делает тебя глупым, заставляет совершать идиотские поступки.

– Сам виноват. – Он пожал плечами. Хватит уже. – Я не старался заслонить память о ней новыми впечатлениями. Взросление не блокирует наше болезненное прошлое, но возводит живописную стену, чтобы не смотреть на него постоянно. Но я цеплялся за боль как компьютер, отказывающийся принимать новую информацию. Когда я наконец не выдержал, то решил переехать в Чикаго.

– И только посмотри на себя! – Она улыбнулась. Ему сразу стало лучше. Обычно он ненавидел, когда над ним смеются.

– Так я оказался здесь. – Джонатан махнул воображаемой сигарой. – Теперь, дорогуша, расскажи свою историю.

Ямайка встала и подошла к нему.

– Джонатан, я думаю, ты – славный парень, правда. Просто немного запутался и остро на все реагируешь, но в глубине души ты славный. Просто слишком часто позволяешь людям ебать себе мозги. И зацикливаешься на плохих вещах. Слишком много думаешь о том, чтобы чувствовать, вместо того, чтобы просто чувствовать. – Она нахмурилась. – И я думаю, что ты только что задал самый тупой вопрос из всех возможных, типа «почему такая хорошая девушка, как ты…» и так далее.

– Упс. Вот дерьмо. Прости. – Он покраснел. Это было мило.

– Не извиняйся. Боже, это еще одно правило, которое тебе надо запомнить. Прекрати извиняться. Она встала у него за спиной и помассировала ему шею. Искренне пыталась его подбодрить, без компромиссов. Или лжи. Какого черта она делает?

– Время идет, – сказала она. – Что дальше?

– Хм. – Он учтиво кивнул. – Я отвечу на этот вопрос, мадам, после того как совершу свой головокружительный спуск.

Он такой… Ямайка пыталась подобрать слово… манерный рядом с ней. Боже, неужели секс так повлиял на него? Он стал заботливым, внимательным и, как только она поставила перед ним цель, – упорным и целеустремленным. Или, как сказали бы неграмотные люди, целеориентированным. Этот человек, которого она почти не знала, был готов спуститься в ледяную темную шахту, чтобы спасти их жизни, лишь потому, что она сказала ему, что их жизни нужно спасти.

Джонатан снял парку и надел две толстовки поверх футболки – для лучшей маневренности. Потом заправил штаны в ботинки. В одной из кухонных коробок он нашел пару свечек и спички с логотипом кофейни на Видвайн-стрит, в которую часто ходил. Ему был нужен запасной источник света – на случай, если что-то произойдет с фонарем, который он одолжил у Капры. Ямайка знала эту кофейню. Она называлась «Бездонная чашка» и находилась через дорогу от Бродхерст-авеню, восточной границы Оквуда.

Джонатан оторвал девяносто сантиметров армированной ленты, скрутил ее в прочный жгут, который продел через ручку фонаря, и прикрепил к своему ремню.

– Зови меня Тенцинг Норгей [60].

Он надел водительские перчатки, одолженные у Баша, и попробовал открыть окно в ванной. Оно было таким же тугим и несговорчивым, как остальные окна в здании. Отодрать картонную заплатку недостаточно, нужно освободить проем от рамы.

Наконец рама поддалась.

На наружном подоконнике Джонатан увидел размазанные следы фекалий, словно кто-то пытался оттереть от них подошву ботинок. Ножки ванной не стояли на напольной плитке, а протыкали ее. Ванна была достаточно тяжелой, чтобы привязать к ней страховочный трос. Путаница из электропровода напоминала инопланетное макраме.

Джонатан привязал один его конец к ближайшей к окну ножке ванны и аккуратно смотал, чтобы не запутать. Таракан, недовольный вторжением в свои владения под ванной, решил унести ноги. Ямайка раздавила его, как только он вылез на свет.

Джонатан залез в ванну, включил фонарик и высунулся из окна по плечи. Он впервые оказался внутри таинственного придатка квартиры. Пар его дыхания растворялся во тьме в тридцати сантиметрах от его носа. Поток воздуха снизу принес цепкий аромат сухой гнили, пряный, нейтральный и зловонный. Он напомнил Джонатану законсервированный запах вскрытых могил. После первоначального обонятельного шока он казался не хуже аромата протухшего гамбургера, который источала кровь, сочившаяся из стены в соседней комнате.

Он почистил подоконник, смирившись с тем, что придется запачкаться во время спуска.

Свет фонаря упал на рифленый металл, блестевший от влаги. Тягучие капли сверкали зеленью гниения, цветом ботулина или ядерных отходов. Наружная рама измазана слизью. Спуск вниз будет опасным.

– Полагаю, ты не захватила с собой складную лестницу?

– Прости, малыш. Я могу окопаться у оквудского строительного магазина до его открытия и очаровать продавца, чтобы он мне ее одолжил. Но уже без пяти три, а в четыре я надеюсь навсегда распрощаться с этим местом. Понимаешь, о чем я?

Фантазия ударила Джонатана обухом по голове. Несколько тысяч баксов в кармане – и они с Ямайкой едут навстречу приключениям. Возможно, в Калифорнию.

– Глубина больше шести метров. – Конец провода едва коснулся поверхности воды на дне шахты. – Я вижу воду и что-то похожее на мусорный мешок. И кучу другого барахла. Воняет дохлой белкой. Целой семьей дохлых белок. Несколькими поколениями.

Он вспомнил о пропавшем сыне Веласкесов. Нос Джонатана отказался воспринимать аромат мертвого ребенка, замаринованного в слизи.

Ямайка прочитала его мысли:

– Боже, Джонатан, ты же не думаешь, что тот малыш?..

– Я в этом почти уверен, – сказал он строго. – Но это не меняет наши планы, верно? И если я найду его там, под водой, продырявленным палкой насквозь, что мы будем делать? Вызовем полицию? «О да, офицер коп-робот? Мы посреди ночи решили поискать кокаин в шахте и наткнулись на этого скончавшегося индивидуума. Нет, нам больше ничего не известно. Можно мы пойдем домой?»

– Успокойся. Успокойся. Мальчик пропал наверху, в противоположном конце здания.

Они могли бы поспорить, но сейчас это была непозволительная роскошь. Они слишком далеко зашли. Преступники не зовут копов на помощь, как и собаки не наступают в собственное дерьмо.

Джонатан выключил фонарь и повесил его на поясе. Спуск пройдет в темноте. Не стоит рисковать. Вдруг какой-нибудь жилец, страдающий бессонницей, увидит в окне свет, сидя на горшке. Если шахта глубже, чем подвал, то ему придется схватить мешок одной рукой, пока вторая держится за кабель. Не лучший вариант. Когда спускаешься вниз, координация движений нарушается. Он надеялся, что физическая нагрузка его согреет.

Джонатан представлял Кенилворт Армс как живое существо, уже немолодое, но все еще шумное. Его малоподвижные жильцы свернулись калачиком и прячутся или спят, сосуществуя в страхе или ненависти. Происшествия – словно проблемы с пищеварением. Семейная ссора – выпускание газов, хлопнувшая дверь – приступ тендинита. Это объяснило бы ритмичное сердцебиение, которое только он мог слышать.

Джонатан представил себя крошечным смельчаком, готовым спуститься в длинный мокрый пищевод по зубной нити. А черный кот – блуждающий паразит, доброкачественная инфекция, путешествующая по венозной ткани здания. Он мог залезть в один из старых холодильников на одном этаже и вылезти из кровоточащей дырки в стене на другом. Эти отверстия появлялись и пропадали как прыщи – временные односторонние переходы. Сердцебиение здания достаточно сильное, чтобы через них выталкивать кровь.

Сын Веласкесов мог провалиться в один из разломов сознания Кенилворт Армс, где воспоминания устарели, ослабли или просто оказались забыты.

Чем тщательнее сумасшедший изучал дом Ашеров, тем ближе он подходил к управляющему всем безумию. И в самом конце, когда Родерик Ашер окончательно сходит с ума, дом – метафора головы Ашера, череп обреченного и гиперчувствительного человека – раскалывается посредине и обрушивается.