Дэвид Росс – Нефритовый шар (страница 9)

– Ты так и не сказал, куда ушли люди из моей деревни.

– Да, не сказал, – согласился Тянь Лань.

– А ещё не сказал, где мой брат.

– Я говорил: я лишь знаю, что они пошли по другому пути.

Шань Му сжал губы. Ему представилось, как его брат и остальные жители деревни идут строем через горы, связанные друг с другом верёвками, накинутыми на шеи, их бьют палками по спинам и громко выкрикивают приказы. Так всё было на самом деле? Шань Му едва мог выговорить эти слова, боясь, что, если он их скажет, это случится на самом деле. Но он должен был знать.

– Их забрали? – спросил он.

Тянь Лань опустил глаза и ответил не сразу.

– Мир – это священный инструмент. Им нельзя управлять. Тот, кто попытается, потерпит неудачу. Тот, кто крепко ухватится за него, проиграет.

– Не понимаю, – нетерпеливо перебил Шань Му.

– Мы должны отвечать миру так же, как трава отвечает весеннему ветру.

– Мне плевать на траву! – закричал Шань Му, чуть в самом деле не выплюнув рис. – Я говорю о людях!

– И я, – ответил Тянь Лань. – И я. Мы не можем управлять миром. Мы должны, как трава, подчиняться воле судьбы.

– Хочешь сказать, принимать всё, что бы ни произошло? – Шань Му покачал головой. – Я не трава.

Тянь Лань нахмурился.

– Ты говоришь, что месть для тебя дороже жизни, что она пожирает твоё сердце.

Шань Му в шоке застыл. Он ничего не говорил о своём плане отомстить тем, кто убил его родителей, но Тянь Лань прочёл его легко, как книгу.

Тянь Лань продолжил:

– Не режь и не жги там, где можно сажать и растить.

Опять слова, подобные туману! Но, посмотрев в лицо Тянь Ланю, Шань Му вздрогнул. Глубоко в глазах старика виднелась великая доброта, которая поддерживала его душу. Хмурое и суровое лицо Тянь Ланя – это просто поверхность, круги на воде. Он мог казаться раздражительным, мог ворчать и кряхтеть, но Шань Му знал, что это мелочи. Он маленький мальчик, но не глупец.

Шань Му колебался. Он медленно поднялся на ноги, по-прежнему сжимая в руке недоеденный рисовый шарик.

– Любить лучше, чем ненавидеть. Первое поднимает тебя, – сказал Тянь Лань, смотря прямо на Шань Му, – а второе тянет вниз.

На какое-то мгновение эти слова поразили Шань Му. Тянь Лань что, сошёл с ума?

– Ты что, хочешь, чтобы я любил тех людей, которые убили моего отца?! – закричал он. Его глаза сверкали, слова неудержимым потоком лились с языка. – Моя мать умерла, брата похитили, мою деревню разрушили! Всё из-за них! А ты говоришь о любви?!

– Я лишь прошу тебя обдумать свой путь. Ненависть, которую ты несёшь в себе, приведёт тебя… – Тянь Лань осёкся.

– Куда? Куда она меня приведёт?! – спросил Шань Му. Он упёрся в землю обеими ногами и напряг плечи, словно готовясь драться на кулаках. – Скажи!

Тянь Лань мягко покачал головой.

Шань Му встал над ним и стал ждать. Его вздохи были короткими и гневными. Тянь Лань даже не поднял головы. Зарычав, Шань Му размахнулся и изо всех сил швырнул остатки рисового шарика. Шарик взлетел в воздух, затем плюхнулся в реку и пропал. Настойчивые уверения Тянь Ланя, что месть – это не тот путь, которым нужно идти, невероятно злили.

– Идём! – бросил Шань Му, отвернулся и зашагал прочь.

После недолгих колебаний Тянь Лань с глубоким вздохом поднялся на ноги. Обращаясь больше к себе, он проговорил:

– Даже из неверных шагов складывается дорога. Ещё не слишком поздно.

Следующие полтора часа они шли; Шань Му плёлся позади Тянь Ланя. Вскоре они увидели маленькую деревеньку – примерно двадцать домов, стоящих кольцом. Когда они вошли в деревню, их тут же окружили улыбающиеся жители. Шань Му посмотрел на их исхудавшие лица, на одежду, мешком висящую на них, заметил, что у свиней, лежащих в тени, торчат рёбра. Люди тепло их приветствовали на неизвестном Шань Му языке. Тянь Лань, похоже, тоже его не знал.

– Как мы можем просить милостыни у этих людей? – спросил Шань Му. – Им и на себя пропитания не хватает.

– Они будут благословлены за щедрость, – ответил Тянь Лань.

– Но какой прок от будущих благословений, если страдают они сейчас? – спросил Шань Му.

– Мы должны принимать то, что для нас избрали Небеса, – ответил Тянь Лань.

Прежде чем Шань Му успел ответить, к ним подошла старушка и поклонилась. Тянь Лань тоже поклонился. Старушка показала на один из домов и подложила под голову сложенные ладони. Слово, которое она произнесла, показалось Шань Му похожим на «сон».

Тянь Лань с радостью принял предложение.

Время пришло. Тянь Лань спал на другом конце хижины, его грудь вздымалась и опускалась, по комнате разносился храп. Где-то в деревне кукарекал петух. Шань Му снова положил голову на подушку, закрыл глаза и покинул телесный мир…

Воздух стал чище, чем раньше. Тёмные жилки были почти незаметны, серый туман отступал.

Шань Му оказался в незнакомом месте. Он стоял в поле, окружённом высокими, тонкими деревьями. Холодный ветер ворошил траву, поле пульсировало жизнью. На другой стороне он увидел человека, который направлялся к нему. На полпути он понял, что это Тянь Лань.

– Шань Му! – позвал Тянь Лань, широко улыбаясь. Сердце Шань Му наполнилось счастьем и спокойным удовлетворением. Он помахал рукой, и Тянь Лань помахал в ответ, ускоряя шаг. Но, пока Тянь Лань шёл к нему, что-то внутри Шань Му изменилось. Неуверенность, с которой он относился к Тянь Ланю, страх, что Тянь Лань изменит его, ослабевали с каждым шагом старика, вытекали из его тела словно вода, просачивающаяся сквозь песок. А вместо них шло нечто другое, что-то, что всегда было в нём, но он не понимал, что именно, – пока. Он лишь знал, что радуется этому.

– Шань Му? – снова позвал Тянь Лань, вставая перед ним.

Шань Му ничего не ответил, и улыбка постепенно исчезла с лица Тянь Ланя. Воздух стал холоднее. Шань Му чувствовал, будто что-то приближается – словно медведь крадётся к нему по рощице или за спиной поднимается невидимый вихрь.

– Шань Му? – повторил Тянь Лань.

А потом вихрь был уже в нём. Повсюду вокруг, во всех направлениях расходились жилки, а небо потемнело, как ночью.

– Мне не нравится это имя, – услышал Шань Му собственные слова.

– Понимаю, – ответил Тянь Лань, опустив голову, словно побитая собака, и ссутулившись, как жалкий нищий. – Как мне тогда тебя называть?

– Шань У, – ответил Шань Му, упиваясь звучанием нового имени. Оно шло ему, словно прекраснейшая мантия. – Зови меня Шань У!

– Шань У, – шёпотом повторил Тянь Лань. Его лицо омрачила глубокая печаль. – Ты сделал свой выбор. Я больше не могу ничего сказать тебе, верно?

Шань У улыбнулся:

– Верно. Ты ничего не можешь мне предложить.

Вернувшись в телесный мир, Шань У открыл глаза и посмотрел на Тянь Ланя. Рассветное солнце освещало лицо последнего бледными лучами, и оно казалось бесконечно старее: все морщины выделялись, глаза запали, кожа безжизненно обвисла.

Но Шань У пылал. Его сердце готово было лопнуть. Какую мощь он чувствовал! Какую силу! Его время приходит, и никто и ничто его не остановит.

– Я не пойду по чужому пути. Принять то, что дано, недостаточно. Я должен сам проложить себе путь, – тихо произнёс он.

И, пока Тянь Лань спал, неслышно вышел из хижины и сделал первые шаги к тому, что считал своим новым путешествием: найти брата, потом всадника со шрамом и отомстить.

Он вышел из деревни и пошёл на юг. Перед глазами стояло лицо Шань То – морщинистое, хрупкое, постаревшее прежде времени.

– Не бойся, – сказал Шань У, проходя мимо последнего дома в деревне. – Я скоро найду тебя, брат.

Он не знал, что идёт прямо в пустыню Такла-Макан. Не знал он и того, что её называли Морем Смерти.

Часть третья

Пекин, Китай

Наши дни

Глава 13

Автобус остановился возле парка «Чаоян». Сара вскочила со своего места, быстро попрощалась с Лили и Хоакином и, притворившись, что братьев Фердинанд не существует, вышла на улицу.

Дом Сары был недалеко, что не могло не радовать: дневной воздух был жарким и влажным. Однако радовалась она ещё и тому, что автобус теперь увезёт подальше газетную фотографию. Обычно ей нравилась компания Лили и Хоакина, но сегодня они всю дорогу только и говорили, что о «Бай Лу», фингерите, черепахах и загрязнении окружающей среды. А какой вклад внесла она? Что добавила к обсуждению? Да почти ничего. И поэтому… злилась. Но не на Лили и Хоакина, они не специально исключили её из разговора. Она злилась на себя за то, что не нашла, что сказать.

В голове вдруг всплыла квартира бабушки Тан. Зайти в квартиру бабушки Тан – всё равно что вернуться назад во времени. На стенах висят картины-свитки: пейзажи с покрытыми туманом горами, птицы, сидящие на ветках с плодами, которые выглядят спелыми и съедобными, столбцы древнекитайских иероглифов. Красные бумажные фонарики, красные благовония, красные тарелки – всё красное, цвета удачи и счастья. И каждый раз бабушка спрашивает её, поела ли она. Впрочем, ответ неважен. Бабушка всё равно говорит, что она слишком худая, и ставит перед ней на стол фрукты, или паровые булочки, или пельмени. А пока Сара жуёт, бабушка рассказывает истории. Все эти истории Сара слышала уже столько раз, что могла бы, наверное, с закрытыми глазами представить себе всех персонажей, но на самом деле редко слушает внимательно.

– Когда я была молодой, я любила легенду о Царе Обезьян[11], – говорила бабушка Тан, начиная одну из своих любимых историй. – Царь Обезьян бросил вызов богам, вооружившись волшебным посохом, который мог становиться огромным, как древесный ствол, или настолько маленьким, чтобы его можно было спрятать за ухом.