Дэвид Митчелл – Литературный призрак (страница 55)

У меня под каблуком что-то хрустнуло. Шприц.

Ад выложен кафельной плиткой. Холодильник задребезжал и вырубился.

Включилась логика. Возможно, еще не поздно.

– Скорее! «Скорую»!

– Госпожа Латунская, «скорая» Руди не поможет. Он умер. Не слегка, а совсем, поймите. Похоже, коварный Джером, гнусный изменник родины и фальсификатор, подмешал крысиный яд к праздничной дозе героина.

Любимые глаза. Руди соскользнул со стула и повалился на пол. Хрустнул нос. Я стремглав бросилась в гостиную, обо что-то споткнулась, упала на колени, стала расцарапывать узоры на ковре, продираясь в прошлое. От ужаса я даже не плакала. Костяшки пальцев уперлись во что-то твердое. Револьвер. Револьвер.

Сухэ-батор неспешно застегивал длинное кожаное пальто.

В трех шагах от меня распростерся Джером – навзничь, в луже крови.

А на кухне Руди растянулся ничком, со сломанным носом.

Как это все произошло? Всего два часа назад мы были в фургоне и я больше всего на свете хотела, чтобы Руди мной овладел.

Я еле слышно пискнула. Как Няма под столом.

– Да не убивайтесь вы так, – сказал Сухэ-батор и взял под мышку упакованного Делакруа.

Почему у него никогда не меняется голос? Всегда одинаковый – ровный, сухой и мягкий, как песок в пустыне.

– Песенка вашей шайки спета. Руди с Джеромом оказались предателями. Господин Грегорский не может позволить вам улизнуть. Как известно, в эндшпиле пешек приносят в жертву. Скоро сюда прибудет госпожа Макух, ваша подруга из Интерпола, и ее подручные из Инспекции по перемещению капиталов.

– Что?

– Довольно невинное название для подразделения по борьбе с мафией, правда? Да, это я послал ей анонимное приглашение. Думаю, через несколько минут они подъедут. Да успокойтесь вы. Ничего страшного не случилось. Эти бывшие шпионы только мешают, особенно теперь, когда власти заигрывают с МВФ и торговыми делегациями. Так что вас не станут примерно наказывать за убийство Джерома. Вот украденные картины – совсем другое дело. Это невосполнимая потеря. Но ведь любому ясно, что мозгом операции были не вы. Получите пятнадцать лет максимум, через десять выпустят. Кстати, в Москве лоббируют закон о реформах системы исполнения наказаний. Правда, туговато идет

Он направился к выходу.

– Отдай! Это моя картина! Наша! Моя и Руди!

Сухэ-батор обернулся, с притворным удивлением взглянул на меня:

– У меня создалось впечатление, что Руди больше не претендует на свою долю в украденном шедевре.

– Зато я претендую!

– При всем моем уважении, госпожа Латунская, ваши желания не имеют никакого значения. Никто и никогда не принимал их в расчет.

Что он там наплел про Татьяну?

– Я расскажу следователям про Грегорского!

Сухэ-батор печально покачал головой:

– Увы, госпожа Латунская. Вы у нас теперь убийца, на револьвере отпечатки ваших пальчиков, а баллистическая экспертиза подтвердит, что стреляли как раз из него. Кто же вам поверит? А те, кто мог бы подтвердить ваши показания, лежат бездыханными в этой квартире.

Костяшки пальцев упирались во что-то твердое. Мой револьвер.

– Если вы, госпожа Латунская, чересчур разговоритесь, господин Грегорский найдет способ заткнуть вам рот. Вы себе не представляете, каких масштабов достигла коррупция. Даже в отделе госпожи Макух. У нас в Монголии коррупция давно стала национальным видом спорта, но вы, русские, меня просто поражаете.

– Брось картину, кому сказала, ты, сукин сын, не то убью убью убью убью УБЬЮ! Положи картину на пол, аккуратно, осторожно, положи ее на пол немедленно. Руки вверх! Ты знаешь, я не промахнусь!

Я прицелилась туда, где у людей расположено сердце.

Основное оружие, которое мужчина использует против женщины, – это нежелание принимать ее всерьез.

– Посмотри на Джерома, монгольское отродье! Вот таким ты станешь через десять секунд!

Сухэ-батор улыбнулся понятной лишь ему шутке.

Что ж, прекрасно. Пусть это выражение и застынет у него на лице. Какая разница – одно убийство или два. Я спустила курок.

Щелчок вхолостую. Я снова нажала на спусковой крючок. Никакого эффекта. И еще раз. Ничего.

Сухэ-батор вынул из кармана пять золотистых пулек, подбросил их на ладони.

Я в полном одиночестве смотрела на захлопнутую дверь.

Ничего этого не было. На самом деле ничего этого не было.

Лондон

Похмельный синдром, ухмыльнувшись, подарил мне несколько минут отсрочки, чтобы я успел изъявить свою последнюю волю, а еще оглядеться и сообразить, что постель, в которой я проснулся, не имеет никакого отношения к Поппи. И – бабах! Похмелье, вооружившись отбойным молотком, приступило к проведению дорожных работ. Наверное, я очень громко застонал, потому что женщина рядом повернулась и открыла глаза.

– Доброе утро! – сказала она, прикрывая грудь простыней. – Я потеряла сережку.

– Привет! – Я как можно любезнее поморщился и сквозь пелену боли вгляделся в соседку.

М-да, одно из тех лиц, на которых сложно представить улыбку. Хотелось верить, что утро обойдется без обычных жалоб: после пробуждения тебе рассказывают о бросившем дружке, о любимом и рано умершем брате или о недавно почившем песике Майкле, и ты уже не понимаешь, сколько призраков делят с вами постель. И все же. У этой лицо суровое, а не нервное. Решительный профиль. Хорошо за тридцать. Не уродина, но и ничего особенного. Либо за ночь она сильно прибавила в возрасте, либо я становлюсь все менее и менее разборчивым. Рыжая. Не худышка. А, вспомнил! Я был на закрытом просмотре, в галерее на Курзон-стрит, где выставлялись картины какого-то Роуэнова приятеля-художника, Пиджена. Или Маджена. Или Смаджена. Что-то в этом роде{95}. Эта рыжая подошла ко мне, и мы долго обсуждали связь квантовой физики с восточными религиями и прочую чепуху. Потом такси и бар на Шефтсбери-авеню, потом снова такси, на него ушли почти все мои деньги, и снова бар, на Аппер-стрит. Потом, значит, сюда, фиг знает как. Как же ее зовут? Кэт? Катрина? Какое-то незамысловатое имя, как у ученицы католической школы. Я всегда забываю имена женщин, с которыми переспал.

Она нащупала в постели сережку, заметила недоумение в моем взгляде и, откашлявшись, представилась:

– Кати Форбс, менеджер по персоналу. Ты у меня дома, в Ислингтоне. Рада познакомиться. Еще раз.

– Привет! А я…

Что-то сдавило мне горло. Я высвободился и обнаружил, что это мои трусы с Вуди Вудпекером{96}.

– А ты – Марко, я помню. Писатель. Мы успели представиться.

Итак, значит, я разыграл писательскую карту. Очень ценная информация. Я осмотрелся. Спальня одинокой женщины. Тюлевые занавески, деревья, окунувшиеся в раннюю осень. Обрамленная репродукция какой-то картины, под ней подпись крупными буквами: «Делакруа». Оригинал, наверное, очень хорош. На полу с моей стороны кровати – кучка салфеток и презервативов и еще бутылка красного вина, почти пустая. На этикетке, между прочим, значился 1982 год! Ну почему все самое лучшее в моей жизни случается, когда я уже так надрался, что ничего не помню?

Субботнее утро в Ислингтоне. Где-то завывала сирена противоугонного устройства.

– Ну вот и славно…

Она ждала, а конец предложения потелепался и завис.

– Ладно, я встаю. Пойду приму душ.

В ее голосе слышался какой-то странный надлом. Наверное, вчера она решила, что я – неограненный бриллиант, извечная мечта леди Чаттерлей.

– Если ты чувствуешь себя так же жутко, как выглядишь, то в буфете на нижней полке есть аптечка, в ней должно быть шипучее средство от похмелья. Если тошнит, постарайся добежать до унитаза. Сделай себе кофе. Если не умеешь обращаться с кофеваркой, есть растворимый. Делай что хочешь, только люстру не уволакивай. Она хоть и не хрустальная, но дорогущая. А если умеешь готовить, я не отказалась бы от тостов с яичницей.

– Да ты не волнуйся! – сказал я. – Я надежный партнер по случайному сексу, так что на меня вполне можно положиться. – Вообще-то, не смешно, но я продолжил в том же духе: – И уж точно не зарежу тебя в душе хлебным ножом{97}.

Выражение ее лица затупило бы любой нож. Она накинула халат, ушла в ванную и открыла кран. В стене задребезжали водопроводные трубы.

Я напялил одежду, которая, к сожалению, не блистала чистотой. От дыры, прожженной в рубашке между пятнами помады и еще чего-то сомнительного, несло гашишем. Мочевой пузырь вспучился, как надувной матрас. Я выбрался из спальни, отыскал маленький туалет и отвел душу. Нереальное удовольствие – отливал 55 секунд, без остановки. На полочке рядом с ароматизатором стояла фотография моей гостеприимной хозяйки Кати Форбс с каким-то лысоватым моложавым типом в лодке под ветвями плакучей ивы, так что у меня мелькнула мысль, не свалить ли, пока муженек не вернулся, но потом я смутно припомнил, что Кати упоминала о разводе. Мы еще сошлись на том, что участие в финансовых пирамидах – гораздо более удобный способ лишиться денег и отравить себе жизнь. Что ж, в таком случае можно надеяться на мирный, неспешный завтрак. Хотя странно, конечно: обычно после развода супруги используют фотографию бывшей половины в качестве мишени для дартс. Может, это ее брат. Я выжал из себя последние капли, протер край унитаза куском туалетной бумаги и дернул за цепочку, отправив выпущенные минувшим вечером сперматозоиды в Северное море. Через три секунды из ванной донесся вопль:

– Не трогай воду, пока я в душе!