Дэвид Митчелл – Литературный призрак (страница 56)
– Извиняюсь!
Готовить я умею, а кухня у Кати была прекрасно оборудована. Аппетит у меня с бодуна никогда не страдает. Наоборот, от хорошего завтрака страдает и отступает похмелье. Я плеснул на большую сковороду оливкового масла, измельчил чеснок, нарезал грибы и перец чили, сдобрил базиликом. К взбитым яйцам добавил немного сливок и растертые анчоусы, которые провоняли весь холодильник. Весь этот холестериновый Везувий я присыпал легким снежком тертого уэнслидейла, по краям кратера стратегически разместил фаршированные оливки. Обжарил в тостере зерновой хлеб до золотистой корочки. В масленке веджвудского фарфора – настоящее сливочное масло. В ящике на подоконнике росла зелень, и я сорвал пару листиков петрушки. На гарнир к омлету пошли мясистые помидоры, крупно нарезанные стебли сельдерея, горсть изюма и немного картофельного салата. Кофеварка оказалась той же модели, что у меня, так что проблем не возникло. Я выхлебал кружку чудо-напитка, и через несколько минут головная боль сдалась.
– Ух ты! – Кати, с замотанной полотенцем головой, вошла на кухню; серые тренировочные штаны и застегнутая на все пуговицы кофта не сулили никаких фривольных забав после завтрака. – Ты не писатель! Ты скульптор от кулинарии!
– Рад стараться, – пробормотал я.
Она выглянула в коридор, подобрала «Дейли телеграф» с коврика у двери, села за стол и раскрыла газету. Начала сразу с воскресного приложения, которое я никогда и ни при каких обстоятельствах не читаю – даже когда занят переездом и уделяю особое внимание курсу акций на сингапурской бирже.
Я тоже присел к столу. Очень приятная комната. За домом – небольшой заросший сад. Перед окнами – приподнятый тротуар. Человечьи ноги, собачьи лапы, колеса детских колясок. На сосновом комоде – коллекция CD с популярной музыкой. В духе принцессы Дианы: Элтон Джон, Паваротти, «Времена года». На стене – китайский ковер. На камине – целый зоопарк этностатуэток. Терракотовая плитка, японские абажуры. Интерьер из воскресного приложения к «Дейли телеграф».
– Отсутствие упреков поутру очень бодрит, – непринужденно заметил я.
Кати посмотрела на меня поверх газеты:
– А почему должны быть какие-то упреки? Мы же здравомыслящие люди. – Она съела еще кусочек омлета и добавила: – Вдрызг упившиеся здравомыслящие люди.
– Тоже верно. – (Мне на язык попал чили, пришлось отхлебнуть воды.) – А что, если нам с тобой, здравомыслящим людям, при случае еще раз упиться вдрызг?
На обдумывание моего предложения у Кати ушло целых три секунды.
– Нет, Марко. Не стоит.
Ха, все-таки запомнила, как меня зовут!
– Ну ясненько.
Я налил нам еще кофе.
– Кати… извини за неуместное любопытство, но в туалете я заметил фотографию и подумал: может, я заступил на чужое поле?
– Поле здесь только мое{98} На снимке мой муж. Мы с ним расстались, а он взял и умер.
Я подавил невольный смешок.
– Соболезную… Не знаю даже, что сказать…
– Он был тот еще обалдуй. Всегда хотел, чтобы последнее слово оставалось за ним. Это случилось четыре месяца назад. Как раз под Уимблдонский турнир. Диабетическая кома. В Гонконге не сумели вовремя поставить правильный диагноз.
Я выдержал почтительную паузу.
– Хочешь еще тостов?
– Спасибо.
В дверь позвонили. Кати пошла открывать.
– Кто там?
– Посылка для миссис Форбс! – крикнул мужской голос.
– Мисс Форбс! – отчеканила Кати тоном дрессировщика, в сотый раз повторяющего собаке простейшую команду, поглядела в глазок и отодвинула засов. – Мисс! Мисс!
Парень с блестящими волосами и огромными, как у шимпанзе ушами, одетый в синюю спецовку, втащил в прихожую здоровенный ящик и, увидев меня, скорчил понимающую рожу, мол, «Отлично, Сирил!»{99}.
– Распишитесь, пожалуйста, вот тут,
Она подписала квитанцию, и он ушел.
Мы посмотрели на ящик.
– Какой большой подарок, – сказал я. – У тебя что, день рождения?
– Это не подарок, – ответила она. – Это моя законная вещь. Помоги-ка распаковать. В шкафчике под раковиной – молоток и плоскогубцы, в коробке со всякой чепухой…
Мы отодрали крышку от ящика, и боковые стенки отвалились.
Кресло королевы Анны.
Мысли Кати унеслись куда-то далеко-далеко.
– Марко! – сказала она. – Спасибо тебе, завтрак был отличный. И вообще… Но сейчас тебе лучше уйти… – Ее голос задрожал. – Ты хороший парень.
– Ладно, – кивнул я. – Можно хоть душ принять?
– Прошу тебя, уходи.
Осень усыпала улицы, пропитала воздух дымным ароматом. Еще не было и десяти утра. Свежо, и солнечно, и туманно – все сразу. Надо бы добраться до Альфреда где-нибудь около полудня, от него – к Тиму Кавендишу, а вечером прийти домой пораньше, пересечься с Джибрилем. Заходить домой сейчас не было смысла. Ну что ж, весь день от меня будет нести сексом.
Да, Кати Форбс – не самая веселая компания, но гораздо лучше, чем та безбашенная телка из Кэмдена, которая привязала меня кожаным ремнем к изголовью кровати и стала снимать на видео, как по мне ползает ее ручной тарантул. «Не ори! – орала она. – Хоббит ничего тебе не сделает! У него удалены ядовитые железы!» – хотя в тот момент его железы волновали меня меньше всего.
Очевидно, я высоко оценил интеллект Кати, если представился писателем, а не драммером. И тем не менее… «Я на следующее утро» не особо впечатлен «Я предыдущим вечером». В течение дня я меняю множество «я», и каждое трепетно относится к отведенному ему времени. Особенно это касается «валяющегося в постели я» и «кайфующего в горячем душе я». «Опаздывающий я» питает к этой парочке глубокое отвращение.
На самом деле я драммер. Ну, барабанщик. Нашу группу я назвал «Музыка случая», в честь книги одного типа из Нью-Йорка{100}. Мы, если так можно выразиться, «беспорядочное музыкальное товарищество». В общей сложности нас человек десять, и в зависимости от того, кто собирается на сцене, те и выступают. Это уж как повезет. У большинства весьма беспорядочный стиль жизни. Играем в основном свои вещи, хотя, если с наличными туго, исполняем все, что пожелают слушатели в зале. Нам уже предлагал контракт один лейбл, крупнейший в южной Бельгии, но мы решили дождаться кого-нибудь посерьезней – EMI, к примеру, или там Геффена{101}. «Музыка случая» очень популярна в Словакии, кстати. Прошлым летом мы отыграли там несколько концертов, нас здорово принимали.
Вообще-то, я и писатель тоже. Точнее, литературный негр или литературный призрак, как вам больше нравится. Моим первым опубликованным проектом стала автобиография некоего Денниса Макесона, пейс-боулера, который в середине восьмидесятых играл в сборной Англии по крикету. Дождливое было время{102}. «Твистлетуэйтский торнадо» заслужил высокую оценку «Йоркшир пост»: «Кто бы мог подумать, что перо Макесона так же виртуозно, как и его крученые подачи! Как так?!{103}» Окрыленный успехом, я взялся за историю жизни одного престарелого типа, Альфреда, который живет рядом с Хэмпстед-Хит вместе со своим бойфрендом Роем, – тот помоложе, правда ненамного. Я прихожу к ним раз в неделю, Альфред вспоминает молодость, я записываю его рассказы на магнитофон, кое-что конспектирую, а потом за неделю превращаю все это в связное повествование. Рой, сын какого-то канадского сталелитейного магната, расплачивается со мной еженедельно. Эти деньги я трачу на оплату своего жилья и походы по винным барам.
В лабиринте улиц северо-восточного Лондона немудрено заблудиться. Похоже, я сбился с пути. Улочки вьются и петляют среди скверов, тупиков, проездов и аллей. Пару месяцев назад мы с чемпионкой Уэльса по кикбоксингу резвились до утра в каком-то автодоме, где-то за Хаммерсмитом. Она сказала, что Лондон напоминает ей гигантский лабиринт с крысами. Я с ней согласился, но с оговоркой – здешние крысы любят свой лабиринт.
Все трещины на тротуаре присыпаны листьями. В детстве я часами пинал палую листву, стараясь не наступать на трещины{104} и собачьи какашки. Раньше я был суеверным, теперь и это прошло. Раньше я верил в бога, теперь и это прошло. Потом я был марксистом. Мы с лидером нашей партийной ячейки стояли у станции метро «Квинсуэй» и приставали к прохожим – что они думают о боснийском вопросе. Естественно, большинство пожимали плечами и отворачивались. «Значит, сэр, у вас нет своего мнения на этот счет?» Брр, вспомнить стыдно.
Кто я теперь? Да вроде как никто, только постарше. Ну, может быть, немножко буддист.
Не пора ли поволноваться о месячных Поппи? Презерватив подложил нам подляну. Когда он там порвался? Десять дней назад. По идее, месячные у нее должны начаться в конце следующей недели. Если опоздают на неделю – куда ни шло, это можно объяснить нервотрепкой, связанной с ожиданием. Значит, еще две недели можно не беспокоиться, а на третьей посмотрим. Ну как-то так. Индия была бы счастлива, родись у нее братик, товарищ для игр. А когда, лет через двадцать, какой-нибудь профессор философии задаст ему вопрос, в чем первопричина его бытия, он ответит, теребя сережку в ухе или в носу: «Бешеная страсть и гнилая резина». Случай. Купи я другую пачку презервативов, его бы не было на свете, а может, и не будет. Учти сослагательное наклонение и расслабься.
А может, я бесплоден. Это было бы крайне досадно. Столько денег потрачено на презервативы – и выходит, что зря. Хотя не совсем зря – а СПИД и другие напасти, о них забывать нельзя. Парк Хайбери-Филдс. Ну я вроде почти выбрался. Мне нравится викторианский пейзаж, нравятся стаи голубей в туннелях аллей. Подростки с сигаретами на качелях. Последний раз я был тут в Ночь костров{105}, вместе с Поппи и Индией. Индия тогда впервые увидела фейерверк. Она взирала на все невозмутимо, с королевским достоинством. А потом несколько дней только об этом и говорила. Классная она девчонка, вся в мать.